Иномирная акушерка ее величества - Юлия Зимина

— Ваше величество… — со всхлипом сорвалось с губ лекаря, и он рухнул перед Олденом на колени, прижимая ладони к лицу.

— Та гадость, — рыкнул император, медленно надвигаясь на сжавшегося старика, — тот «укрепляющий отвар», которым в последние разы ты с таким старанием пичкал мою супругу… его выливали в кадку с растением!

Старик задрожал всем телом.

— Так вот — оно завяло! — голос Олдена сорвался на рык. — Завяло, ты слышишь меня?! Здоровое, крепкое дерево не выдержало нескольких пиал твоего «укрепляющего» зелья! А ты лил эту отраву в горло моей жене! В тело, носящее моего ребенка!

От каждого его слова лекарь вздрагивал, как от удара плетью. Слезы текли по морщинистым щекам. Ксандр не шевелился, лишь его карие глаза потемнели еще больше.

— Ты травил мою супругу, — Олден остановился прямо над стариком. — Травил наших с ней нерожденных детей. Ты делал это по ее приказу. Я же прав?

— Мой император… — всхлипывал старик, прижавшись лбом к холодному полу.

— Говори! — холодно процедил Олден. — По ее приказу?! По приказу моей матери ты совершал эти чудовищные деяния?! Отвечай!

Старик судорожно всхлипывал, шмыгая носом. Его сгорбленная спина мелко тряслась. Олден смотрел на него сверху вниз, и в его зеленых глазах плескалась такая ярость, что Ксандр впервые за долгие годы службы напрягся и невольно сделал полшага вперед — на всякий случай.

— Да, — наконец выдавил из себя лекарь, мотая головой. — Да, ваше величество… Ваша мать… она… Она заставляла меня! Я… я не хотел! Клянусь небесами, не хотел! После той девочки я зарекся… поклялся себе, что больше никогда… Но она… — он зарыдал в голос, давясь рыданиями. — Она угрожала! Угрожала моей семье! Моим детям, внукам! А когда я отказался… она… — лекарь захлебнулся всхлипом.

— Что — она? — глухо спросил Олден.

— Она убила моего младшего сына, — едва слышно прошептал старик. — Моего мальчика… Убила, а потом с улыбкой на губах рассказала, чтобы я понял. Чтобы больше не противился.

В кабинете снова повисла оглушительная тишина.

Олден стоял неподвижно. Лекарь, скорчившись на полу, рыдал, как ребенок.

— Я виноват, мой император, — наконец проговорил старик, поднимая на Олдена мокрые, опухшие глаза. — Так перед вами виноват, что прощения мне уже никогда не получить. Ни от вас. Ни от небес. Ни от самого себя. Но я… я расскажу. Расскажу всё. Каждую мелочь. Каждый приказ. Каждое имя. Потому что носить это в душе… больше нет никаких сил.

Олден медленно отвернулся от него. Подошел обратно к окну. И долго смотрел на серебряную луну, не моргая.

— Говори, — наконец глухо произнес он, не оборачиваясь. — Я слушаю тебя...

60. Прощание с матерью

Олден не сомкнул глаз до самого рассвета.

С его молчаливого разрешения Ксандр отвел всхлипывающего лекаря в покои, приставив к нему двух стражей, чтобы старик никуда не сбежал и ни с кем не успел переговорить. После этого командир удалился к Лизе — рассказать ей всё, как Олден и обещал.

Император остался один. Он стоял у окна и смотрел в чернильную ночь. Свечи на столе давно догорели, превратившись в восковые лужицы, но Олден не зажигал новых. Темнота сейчас была ему милее любого света.

Голова шла кругом от рассказа лекаря. Подозревать — это одно. Понимать в глубине души, что мать каким-то образом причастна — это было даже привычно за последние месяцы. Но получить прямые, неопровержимые доказательства ее жестокости и бездушности… Это совершенно другое.

Олдену хотелось кричать. Реветь во весь голос, как раненый зверь. Скинуть со стола все эти проклятые свитки, разбить вдребезги фарфоровый кубок, ударить кулаком по стене — раз, другой, третий, пока костяшки не превратятся в кровавое месиво. Что угодно, лишь бы заглушить эту воющую внутри боль. Но он стоял неподвижно. Только грудная клетка тяжело вздымалась, да пальцы за спиной до белизны сжимались в кулаки.

Та, кто его родила… Та, кто баюкала его в колыбели… Та, кто, по ее же собственным рассказам, рисковала собственной жизнью во время мятежа, чтобы сохранить трон для маленького Олдена… оказалась монстром во плоти.

Из-за своих болезненных, извращенных убеждений она причинила столько страданий. Совершила столько грехов. Погубила столько их с Аэлиной детей.

«Ждала, значит, чтобы Реджина родила мне наследника…»

От этой мысли внутри у императора всё выворачивалось наизнанку. Стало физически плохо. Воздуха не хватало. Он рванул ворот камзола, тяжело сглатывая. И ведь это не всё. Далеко не всё.

Олден медленно прикрыл глаза, и перед мысленным взором всплыл образ из глубокого детства. Худенькая, бледная женщина с огромными темными глазами. Наложница отца. Та самая. Мать Нерии, которую теперь зовут Лизой.

Олден помнил ее смутно. Помнил, как она однажды погладила его, маленького принца, по голове в саду, и как мать тут же оттащила его прочь, будто от прокаженной. Нерия родилась «мертвой»… Олден помнил эти страшные крики из дальнего крыла дворца. Помнил, как наложница впала в беспросветное отчаяние, а потом и вовсе тронулась рассудком — бродила по коридорам в одной сорочке, искала свою дочь, плакала.

Отец отослал ее в закрытый храм. Сказал — пусть поправит здоровье. А она прожила там всего около двух лет, обретая свободу от своей телесной оболочки и душевных страданий.

Мать тогда осталась единственной супругой. И больше не позволяла отцу брать наложниц. А потом случился мятеж…

Олден до боли стиснул зубы.

Сколько слез из-за нее выплакала Аэлина? Сколько ночей она просыпалась от страшных снов, прижимаясь к нему дрожащим телом? Сколько раз рыдала в подушку, думая, что он спит?

А Реджина… ведь она знала. Не могла не знать. Жила бок о бок со свекровью, шепталась с ней, плела интриги. Знала, что Аэлину травят. Сидела и спокойно ждала, когда соперница либо умрет от очередного выкидыша, либо сойдет с ума от горя и освободит ей путь к трону.

Внутри Олдена медленно разгоралось пламя. Холодное, яростное, страшное.

Когда первые лучи рассвета тронули верхушки деревьев в саду, император наконец отошел от окна.

Тяжелым шагом он направился через анфиладу комнат в спальню. У дверей покоев Олден замер, сделал глубокий вдох — нужно было унять внутреннюю дрожь, чтобы не разбудить ее.

Аэлина спала.

Лежала на боку, обнимая подушку, и ее каштановые волосы рассыпались по белоснежной наволочке. Дыхание ровное, спокойное. На губах — легкая,