Дым и шрам - Гретхен Пауэлл Фокс

Сантиметр за сантиметром бушующий ад утихал, пока не остались лишь тлеющие угли, слабо мерцающие под его кожей.

Капля за каплей тени — ее тени — затушили пламя.

Ноги Элирии подогнулись, сила рассеялась в эфире. Седрик рухнул вместе с ней, их руки все еще оставались переплетены, а тела бессильно опустились на пол — опустошенные и слабые.

Целую минуту они лежали посреди комнаты: грудь тяжело вздымалась, глаза были широкими от шока. Седрик был бледным точно призрак, одежда превратилась в тряпки, краски полностью сошли с его лица. Все его тело трясло.

Все еще дрожа сама, Элирия проигнорировала боль, пылающую по всей правой руке, и потянулась к его ладони целой рукой:

— Все в порядке. Я держу тебя, — сказала она, и волна дежавю накрыла ее.

С трудом, словно это потребовало каждой крупицы его концентрации, Седрик кивнул. Вместе они поднялись на ноги, опираясь друг на друга, и тяжело поплелись к скамье вдоль стены залы. Зефир и Кит суетились вокруг, не понимая, чем лучше помочь.

Элирии хотелось, чтобы они все отступили, отошли подальше. Ему нужно пару минут. Им двоим просто нужна была минута.

Голос Седрика звучал сорванно; он опустил голову и хрипло выговорил:

— Что я такое?

Элирия не знала, что отвечать. Она и сама задавалась этим же вопросом.

Седрик сидел на каменной скамье, уперев локти в колени и закрыв лицо ладонями. Он чувствовал Элирию рядом с собой — молчание между ними растягивалось, а в ее обычно дерзком присутствии ощущалось напряжение, возникшее, как он знал, только из-за него. Она была натянута сильнее, чем тетива лука.

Ему это чувство было знакомо.

Грудь все еще ныла — и не от пламени. Огонь уже давно погас, пока он сидел здесь, неподвижный и безмолвный, после своей… вспышки. Нет, боль жила в самом воспоминании о жаре, поглотившем его изнутри — жаре, который вырвался с такой неудержимой силой, что не останови его Элирия, он запросто сжег бы все Святилище дотла.

Он потер грудь, пальцы сжали черную ткань туники, будто он пытался нащупать тлеющий прямо под ней огонь. В голове рассеянно промелькнула мысль о том, как досадно было бы испортить очередной комплект одежды.

Лязг отозвался эхом по залу, привлекая внимание Седрика к четырем остальным чемпионам. Кит и Зефир поспешно отступили на другую сторону комнаты, когда Элирия, сытая по горло их суетой после обработки ран, задала им настолько острую взбучку, что та могла бы начисто снести головы. Теперь они сидели рядом с Трайггом, который, судя по всему, пребывал в самом разгаре какого-то рассказа — судя по тому, как активно он размахивал своим молотом.

Наполовину скрытый тенями, Нокс сидел в нескольких шагах, потягивая напиток из бронзового кубка. Нахмурив бровь, он переводил взгляд с Седрика на Элирию, словно они двое были головоломкой, которую тот пытался собрать воедино.

История Трайгга, должно быть, подошла к концу, потому что внезапно Седрик услышал лишь мягкий гул магии, сплетающийся с тихими голосами Зефир и Кит. Его уши навострились при звуке собственного имени, прозвучавшего едва громче шепота:

— С Седриком все в порядке? — спросила Кит.

Ему казалось, что он сам должен ответить на этот вопрос — сказать ей, что, разумеется, да. И что, конечно же, нет. Но оба ответа застряли в горле — спутавшись и превратившись в грязь.

— Ранения бывают разными, — произнесла Зефир спустя мгновение, и в ее голосе прозвучала эмоция, которую Седрик не смог распознать. — Не все из них легко исцелить. Некоторые оставляют шрамы на долгое время после того, как сами раны затянутся.

Они снова погрузились в тишину.

Отняв руки от лица, Седрик уставился на свои открытые ладони. Они выглядели так… обыденно. Он пошевелил пальцами, втайне ожидая, что из них вот-вот вырвется огонь, но ничего не произошло. Лишь то самое покалывание под кожей — тлеющие угли магии, каким-то образом таившиеся внутри него, печь, которую он понятия не имел, как тушить.

Что это было?

Что он такое?

Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь увидеть ответы в линиях на ладонях. Но там ничего не было. Ни обугленной плоти, ни шрамов — во всяком случае, видимых.

Он откинулся на стену, закинув подбородок, пока затылок не коснулся прохладного камня за спиной. Его плечо задело плечо Элирии, но она по-прежнему молчала. Повернув голову, он перевел взгляд на длинный бинт, который брал начало у ее ладони и обматывал руку до самого верха. Вина уколола внутренности. Он ненавидел то, что она пострадала — что он снова причинил ей боль.

— Прости, — внезапно вырвалось у него, и голос прорезал натянутую тишину между ними.

— Все в порядке, — отрезала она; тело ее напряглось, словно от гнева. Смотреть на него она не стала. Но и с места рядом не сдвинулась.

Он не понимал почему. Не то чтобы у нее не было в распоряжении всего огромного Святилища, куда можно было уйти. Да черт возьми, она могла выбрать любую спальню. Их здесь было больше, чем оставшиеся шестеро могли бы занять при всем желании — факт, от которого плечи Седрика опустились под тяжестью скорби.

Четырнадцать чемпионов вошли в Испытания — пятнадцать, если вдаваться в подробности. Осталось шестеро.

Его внимание вернулось к Элирии и к тому закипающему напряжению, что исходило от нее и волной накрывало его. Ее целая рука была сжата в кулак на коленях, а выдохи вырывались из носа быстро и возмущенно. Да, она абсолютно точно злилась. Была в бешенстве. Едва не в ярости. И имела на это полное право.

В очередной раз ей пришлось спасать его. В очередной раз он доказал, что является самым слабым звеном среди них. В очередной раз они были вынуждены ждать его.

Хотя… в этот раз это было не совсем так.

За те часы, что прошли с момента пробуждения Седрика в Святилище, не появилось ни единого знака того, что ждет их дальше. Никаких похвал или поздравлений от Арбитра не прозвенело в его голове. Никакие двери не светились. И Седрик подозревал, что часть очевидной досады Элирии была вызвана тем фактом, что ни один из чемпионов понятия не имел, что они должны делать дальше.

— Я понимаю, что ты злишься на меня, — произнес он, кашлянув, чтобы прочистить голос от хрипоты. В легких по-прежнему стоял запах дыма. — И я знаю…

Ее голова резко повернулась к нему:

— Да неужели? Конечно, я, блять, злюсь! — прошипела она,