Тень и пламя - Рина Рофи

— Да, — кивнула я, хотя она не видела. — В академгородок, наверное. В общежитие.

— Хорошо, — её голос стал твёрдым, собранным. — Поезжай ко мне. Сейчас же. Макар тут, но ему всё равно. Или... чёрт, нет. В общежитии тебя первым делом будут искать. Стой, где ты сейчас? Останови машину где-нибудь в городе, в людном месте. В круглосуточном кафе. Я вылетаю. Встретимся и решим, что делать дальше.

Её решительность была тем якорем, за который я могла ухватиться. Пока все остальные — Рэй, отец — либо ломали меня, либо отступали, Дана просто была рядом.

— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как паника отступает на шаг, уступая место онемению. — Хорошо. Я напишу тебе адрес.

Я положила трубку и, дрожащей рукой, начала искать в сети ближайшее открытое кафе с мотелем. За окном мелькали одинокие огни, и я понимала, что мой побег — это не начало свободы. Я остановила такси у кафе-мотеля «Ковчег». Уродливое бетонное здание на самом выезде из города, за которым уже начиналась тёмная трасса, ведущая к Академии. Ирония была горькой — я сбежала от одной тюрьмы, чтобы упереться в другую.

Вышла на пустынную парковку и тут же мой телефон завибрировал в кармане. Снова. И снова. Я вынула его. На экране горело имя: «Рэй». Сердце ёкнуло, сжавшись от боли.

Рэй... Боже, Рэй, прости... Я эмоциональная дура...— пронеслось в голове.

Палец сам потянулся к кнопке ответа, жаждущий услышать его голос, его «остановись», его «вернись». Но я с силой засунула телефон обратно в карман. Нет. Не сейчас. Не после той пустоты в его глазах и тех слов о конце игр. Я не могла. Было слишком больно. Я вошла в пустое, залитое неоновым светом кафе, заказала кофе у сонного бариста и уселась у окна, глядя на свою бледную отражение в тёмном стекле. Телефон в кармане снова загудел, настойчиво и требовательно. Я вынула его, посмотрела на мигающий экран и... выключила. Полная тишина. Одинокая фигура в «Ковчеге», пьющая кофе и пытающаяся не думать о том, что она только что оттолкнула единственного человека, который, несмотря ни на что, был её частью.

Я отправила Дане координаты «Ковчега» и получила почти мгновенный ответ:

Лиль, я села в самолет, но буду минимум через 3 часа. Держись.

3 часа. Целая вечность. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Одна, в безликом кафе на краю города, с выключенным телефоном и чемоданом, полным отчаяния.

Я допила свой холодный кофе, подошла к стойке ресепшена, где сонный администратор смотрел в экран телефона.

— Вам что? — буркнул он, не глядя на меня.

— Номер. На ночь, — мой голос прозвучал хрипло.

Он наконец поднял на меня взгляд, скользнул по моему лицу, по чемодану и что-то понял. Или ему показалось, что понял.

— Документы, — протянул он руку.

Я молча достала паспорт и протянула ему. Он пробил что-то в компьютере, бросил ключ-брелок с номерком на стойку.

— Третий этаж, номер 312. Завтрак не входит.

Я взяла ключ. Пластик был холодным. Повернулась и потащила чемодан к лифту, чувствуя себя не беглянкой, а призраком, застрявшим в безвременье между прошлой жизнью и неизвестным будущим. Дверь номера 312 захлопнулась за мной, и я осталась одна в убогой комнате с запахом дезинфекции и старых сигарет. 3 часа до спасения и целая вечность, чтобы подумать о том, что я натворила.

Оказавшись в убогой комнате мотеля, я первым делом с силой натянула на шею тот самый серебряный оберег — тонкую, холодную цепочку с каплей лунного камня. Он не рвал связь, но притуплял её, делая зов метки тихим, далёким эхом, словно из-под толстого слоя льда. А потом я сделала то, что все волки презирали и считали величайшим унижением. Из потайного кармашка в чемодане я достала маленький, тусклый глиняный горшочек. В нём была мазь — густая, почти чёрная, пахнущая полынью и пеплом. Ее я сделала сама по рецепту из старой книги... Мазь, блокирующую запах и на время обрубающий связь. Словно душу вырывают из груди..

С дрожащими пальцами я нанесла её на свою метку. Кожа на шее горела, будто от прикосновения крапивы, а потом онемела. Исчезла не только боль. Исчезло... всё. То тёплое, живое ощущение связи, что всегда тихо пульсировало на задворках сознания, превратилось в ничего. В пустоту.

Это был конец. По-волчьи. На 4-5 часов я стала призраком. Ни Рэй, ни моя семья, ни один следопыт в мире теперь не смогли бы учуять меня. Я отрезала себя от стаи. Добровольно. И в этой тишине, наступившей внутри, было не освобождение, а леденящая душу, абсолютная пустота. Этого времени хватит, чтобы скрыться, перезарядиться и я могла представить, что почувствует Рэй.

Я представила, как он замирает посреди комнаты, в доме у озера. Как это тёплое, постоянное ощущение моего присутствия в самой его крови — вдруг обрывается. Рвётся. Не постепенно, а резко, болезненно, будто вырвали кусок души. Как он вздрогнет от внезапной, леденящей пустоты внутри. Как его сердце забьётся в панике, а инстинкты закричат о потере, о смерти, о том, что его Луна погасла. Он почувствует не просто расстояние. Он почувствует небытие и это будет больнее любого укуса, любого нашего скандала.

Слёзы текли по моим щекам, солёные и горькие. Я свернулась калачиком на жёстком матрасе, сжимая оберег так, что он впивался в ладонь.

— Рэй... прости... — прошептала я в тишину номера. — Прости...

Но я говорила это не ему. Я говорила это себе. Потому что, причиняя ему эту боль, я разрывала и саму себя. И пустота, которую я создала, была ничуть не лучше той, что оставили после себя его слова. Мы оба сейчас были ранены. И оба — совершенно одни. Я повалилась на жёсткую кровать, которая пахла чужими телами и тоской. И всё. Стены, которые я так выстраивала из гнева и обиды, рухнули разом.

Меня разрывало.

От рыка отца, от которого защемило самое сердце. От пустоты в глазах Рэя, в которой утонули все наши «навсегда». От осознания, что своим побегом я причинила ему боль, сравнимую с физической ампутацией. От страха перед неизвестностью. От давящего чувства вины.

Всё это вырвалось наружу беззвучными, горькими рыданиями, которые сотрясали всё моё тело. Я плакала, вцепившись в дешёвое одеяло, плакала так, словно пыталась выплакать всю эту ночь, всю эту боль, всю эту невыносимую тяжесть выбора, который