Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! - Рика Лав

прошлого обратно в настоящее, но не полностью — образы продолжали мелькать перед глазами, накладываясь на реальность, превращая всё в кошмарный, двойной, искажённый мир.

Телега резко затормозила, и я едва не вылетела через борт, но удержалась, вцепившись в край деревянной доски так, что занозы впились в ладони.

Вокруг — хаос.

Люди бегали во всех направлениях, словно потревоженный муравейник. Мужчины таскали вёдра с водой, выстраиваясь цепочкой от колодца к пожарищу. Женщины прижимали к себе одеяла, причитая и молясь вполголоса. Кто-то орал команды охрипшим голосом.

А впереди, в нескольких десятках метров — горело.

Приют горел ярким, всепожирающим пламенем, вырывающимся из окон, как языки дракона, лижущим стены, взбирающимся на крышу, которая уже частично обрушилась, и балки торчали из огня, как чёрные обугленные кости.

Дым поднимался густым столбом, застилая звёзды, превращая ночное небо в багровый костёр.

Я соскочила с телеги, не замечая, как ноги коснулись земли, не чувствуя удара, не слыша окликов. В голове билась только одна мысль, пульсирующая в такт бешеному сердцебиению, заглушающая всё остальное:

Вытащить. Вытащить детей. Вытащить всех. Я должна. Должна успеть.

Баба Лида успела. Я тоже успею.

Побежала вперёд, но юбки путались под ногами, длинные юбки, цеплялись за щиколотки, грозили свалить меня лицом в грязь. Схватила подол обеими руками, задрала юбки выше колен, не думая о приличиях, о том, что открыла ноги почти до бёдер, что все видят.

Какая разница? Какое это имеет значение, когда там, в огне, умирают дети?

Где-то позади раздался удивлённый, почти шокированный оклик Пирта:

— Леди Микэль! Ваше платье! Остановитесь! Что вы…

Но я не слушала. Не слышала. Бежала вперёд, и мир раздваивался перед глазами — два пожара накладывались друг на друга, сливались в один кошмарный, пульсирующий образ.

Бабушкин дом, пылающий в ночи.

Приют, горящий здесь и сейчас.

Её голос, последний, затухающий:

— Хорошо, что вытащить… успела…

Её последняя слезинка, скатившаяся по закопчённой щеке.

Её рука, выпадающая из моей.

Пробежала мимо группы женщин, мимо цепочки мужчин, передающих вёдра. Пробежала мимо кого-то, кто окликал меня по имени — голос знакомый, но я не могла остановиться, не могла даже повернуть голову.

Жар ударил в лицо, обжёг щёки даже на расстоянии десяти метров. Видела провал входа, полуразрушенный, из которого вырывалось пламя, словно пасть дракона. Видела дым, клубящийся из окон. Видела, как крыша оседает, как балки ломаются с треском.

И бежала дальше, прямо к этой пылающей пасти, потому что внутри были дети, и я должна их вытащить, я обязана, я…

Сильные руки схватили меня поперёк талии с такой внезапностью и силой, что воздух вырвался из лёгких болезненным выдохом.

Остановили мой бег так резко, что мир на мгновение закружился.

— НЕТ! — заорала я, и голос сорвался на визг, на вой. — ПУСТИ! ПУСТИ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО! ТАМ ДЕТИ! ВНУТРИ ДЕТИ! Я ДОЛЖНА! ОНИ УМРУТ! ОНИ ВСЕ СГОРЯТ! ПУСТИ!

Билась в захвате дико, отчаянно, как пойманный зверь, как птица в силке. Царапала руки, державшие меня, пыталась вывернуться, освободиться, дёргалась изо всех сил, но меня только крепче прижали к широкой груди, развернули спиной к огню, заставляя смотреть в другую сторону.

— СТОЙ! Ты себя убьёшь, слышишь⁈ Остановись!

Голос — мужской и властный, с оттенком чего-то почти отчаянного. Но я не слышала слов, не понимала их смысла, только продолжала бороться, пока силы не начали покидать меня, пока мышцы не превратились в ватные и бесполезные, пока я не обмякла в чужих руках, прижавшись лбом к чьему-то плечу.

Внутри бушевали рыдания — сухие, судорожные, рвущие грудь изнутри, словно когти, — но из глаз не выкатилось ни единой слезинки. Глаза остались сухими, горящими, словно весь запас слёз на этот страх иссяк много лет назад, израсходовался до последней капли той ночью, когда я сидела у холодного тела прабабушки на мокрой траве.

Постепенно, очень медленно, начали доноситься другие звуки, проникая сквозь плотную пелену шока и отчаяния.

Шум толпы. Незнакомые голоса — мужские, командующие чётко и размеренно:

— … следующую бочку сюда! Живее! Вон туда, к левому углу, видите, где балка упала!

— … дети все целы, Сара их осмотрела, несколько лёгких ожогов, ничего серьёзного…

— … в поместье уже всех увели, Фания там с ними, накормила, отмыла…

Голоса Мары и Сары, переговаривающихся где-то рядом:

— Что с барыней⁈ Что случилось⁈ Почему она так…

— Не знаю! Она просто побежала прямо в огонь, и генерал еле успел её остановить!

Шипение воды, попадающей на раскалённые угли. Треск гаснущего пламени. Запах гари, дыма, пережжённого дерева, въедающийся в ноздри, оседающий в лёгких.

И голос — тот самый, что остановил меня, — совсем рядом, прямо у моего уха, спокойный и обволакивающий:

— Всё хорошо. Слышишь меня? Всё уже хорошо. Дети в полной безопасности. Мы успели вовремя, они уже в твоём поместье, Микэль. Все до единого, целые и невредимые. Фания с ними сейчас. Всё позади. Всё хорошо, девочка. Ну же, возьми себя в руки. Дыши. Глубоко дыши. Тебя ещё дочь ждёт, Аника ждёт тебя.

Упоминание Аники пробило туман, окутывающий сознание, как удар молота, раскалывающего лёд.

— Аника… — прохрипела я, и голос прозвучал совсем чужим, сорванным и охрипшим.

— Да. Да, вот так. Умница. Правильно. Дыши дальше. Всё позади, всё хорошо. Ты в безопасности. Дети в безопасности.

Меня подхватили на руки — одним лёгким, плавным движением, — и прижали к груди крепче, бережно защищая. Ветер трепал белоснежные, длинные волосы того, кто нёс меня, и прядь упала мне на лицо, щекоча кожу, пахнущая дымом и хвоей.

Белоснежные волосы.

До меня дошло. Медленно, сквозь остатки шока, сквозь пелену, которая всё ещё застилала сознание.

Кайлас.

Генерал Кайлас держал меня на руках и нёс прочь от огня, от хаоса, от пожарища.

Где-то на задворках сознания всплыло смутное, далёкое намерение — держаться подальше от него, не приближаться, не давать повода для вопросов, для подозрений, для того, чтобы он начал что-то замечать, что-то понимать.

Но не сейчас.

Сейчас у меня не было сил. Совершенно не было сил сопротивляться, возражать, настаивать на том, чтобы меня опустили.

Поэтому я просто прижалась сильнее к его груди, уткнулась лицом в плечо и закрыла глаза, позволяя ему нести меня.

Кайлас

Я прижимал Микэль к груди осторожно, словно она была сделана из драконьего морского стекла, готового рассыпаться от малейшего неосторожного движения. В груди всё ещё ворочался пережитый ужас — острый и леденящий, — который накрыл меня волной несколько минут назад, когда я увидел, как она бежит прямо в огонь, как почти прыгает в открытую, пылающую пасть