Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

Алина подняла глаза.

— Почти — единственное слово, которое сейчас удерживает вас от ошибки.

Он ничего не ответил.

Только пальцы на каминной полке сжались чуть сильнее.

Плечо при этом дёрнулось едва заметно, но Алина сразу увидела. Боль. Опять. И снова он сделал вид, будто ничего не было.

Упрямый, невозможный человек.

— Милорд, — осторожно начал Тарр, — до рассвета можно поднять весь внутренний круг. Буфетную, северную канцелярию, людей при покоях, старших по гостевым…

— И спугнуть того, кто ещё не понял, сколько мы уже знаем, — отрезала Алина.

Капитан перевёл взгляд на неё:

— А если он поймёт сам?

— Уже понял, — тихо сказала она. — Вопрос не в этом. Вопрос — успеем ли мы сделать так, чтобы, когда он дёрнется, дёрнулся в нужную нам сторону.

Рейнар всё ещё молчал.

Это было плохо.

Потому что когда он молчал так долго, значит, боролся не с врагом, а с собой.

С необходимостью не назвать имя вслух раньше времени.

— Хорошо, — сказал он наконец. — До утра никто никого не трогает. Но только до утра.

Это был компромисс.

Тяжёлый. Злой. И всё равно компромисс.

Алина коротко кивнула.

— Мне нужны ещё старые хозяйственные книги по западному крылу. И записи по лекарской за тот год, когда у Аделаиды пропал ребёнок.

Тарр сразу ответил:

— Я найду.

— И не через общую кладовую. Через тех, кто умеет молчать.

— Понял.

Капитан ушёл, забрав список и оставив на столе его копию. Дверь закрылась.

Они остались вдвоём.

Опять.

Камин трещал слишком громко. За окнами крепость уже проваливалась в предутреннюю тьму. В башнях горели редкие огни. Дом не спал, но делал вид, будто ещё умеет быть домом.

Алина положила ладонь на край стола, чтобы скрыть внезапную слабость в коленях. Усталость давала о себе знать всё чаще — короткими вспышками пустоты, тяжестью в затылке, ломотой в пояснице. И всё равно останавливаться она не собиралась.

Рейнар оттолкнулся от камина и подошёл ближе.

Не вплотную.

Но уже достаточно, чтобы воздух снова стал слишком личным.

— Вы опять бледны, — сказал он.

Она устало прикрыла глаза.

— Вы удивительно однообразны в своих наблюдениях.

— А вы — в саморазрушении.

— Это оскорбление?

— Констатация.

— Какая прелесть. Мы вернулись к нормальному браку.

Уголок его рта дрогнул.

Очень кратко.

Очень не к месту.

Проклятье.

— Я пришлю вам отвар, — сказал он.

Она резко вскинула голову:

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Ещё как обсуждается. После всего, что мы нашли, я не выпью ничего, чего не вижу, не нюхаю и не разбираю сама.

— Его приготовят при вас.

— Лучше я приготовлю сама.

Он смотрел секунду.

Потом кивнул.

И вот это было хуже любого спора.

Потому что он снова уступил не из слабости.

Из доверия к её здравому смыслу.

Опасно.

Очень.

— Тогда через полчаса в вашей лечебнице, — сказал Рейнар. — И возьмите ещё свои записи по складу. Я хочу видеть всё вместе.

Она уже собиралась ответить, когда в коридоре послышался чужой голос. Мужской. Тихий, раздражённый, с тем особым оттенком усталого почтения, который бывает только у очень старых слуг или людей, давно служивших при военных семьях.

— Милорд, это нельзя дальше тянуть.

Рейнар резко повернул голову к двери.

Лицо стало жёстче.

— Я не звал, Хольт.

Алина не успела ничего понять.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул сухой старик в тёмной лекарской одежде без лишнего шитья. Не тот первый лекарь — другой. Старше. Тоньше. С сединой, собранной на затылке, и глазами человека, привыкшего говорить неприятные вещи без украшений.

Он увидел Алину — и на лице у него мелькнуло неудобство.

Не стыд.

Не страх.

Именно неудобство.

Как у человека, который не ожидал, что опасная правда будет сказана при женщине, которой её, по мнению всех вокруг, слышать не полагается.

Очень интересно.

— Я помешал, — сухо произнёс он.

— Да, — отрезал Рейнар.

— Тогда я подожду у двери.

— Нет, — сказала Алина раньше, чем успела решить, хочет ли это говорить.

Оба мужчины посмотрели на неё.

Она медленно выпрямилась.

— Раз уж в этом доме все вокруг меня десятками лет решали, что мне знать, а чего нет, сегодня у меня дурное настроение на тайны. Говорите здесь.

Старик перевёл взгляд на Рейнара.

Тот молчал.

Очень нехорошо молчал.

Потом всё-таки произнёс:

— Коротко.

Хольт вошёл.

Прикрыл за собой дверь.

И сразу стало ясно: разговор будет не про списки и не про женщин.

Слишком другой запах у него был в руках. Не травяной. Минеральный. Металлический. Как от старых лекарств для долгой боли.

Алина почувствовала это мгновенно.

Профессионально. Против воли.

— Я принёс настой, — сказал старик, глядя только на Рейнара. — И ещё раз скажу: если вы и дальше будете срывать плечо, не спать по трое суток и идти в мороз без плаща, то даже остатки контроля вам не помогут.

Плечо.

Хорошо.

Значит, сначала только плечо.

Но Рейнар ответил не на это.

— Я сам решу, что мне поможет.

— Вы уже решили однажды, — сухо сказал Хольт. — И с тех пор имеете то, что имеете.

Тишина в кабинете стала ледяной.

Алина замерла.

Вот оно.

Не обычная рана. Не просто старая боль после войны. Старик говорил так, как говорят о последствиях, которые не лечатся примочками и красивым упрямством.

Рейнар очень медленно повернулся к лекарю.

— Ещё слово, Хольт.

— А что? — не уступил тот, и в его голосе зазвучала злая усталость старого человека, который слишком долго молчал рядом с чужой гордыней. — Здесь всё равно уже поздно делать вид, будто ваше великое молчание кому-то помогает. Дом рвут на части именно потому, что всем давно известно: наследника вы можете дать только на бумаге.

Слова ударили так тихо, что первое мгновение Алина даже не поверила, что действительно услышала их.

Наследника.

Только на бумаге.

Мир не рухнул. Хуже.

Слишком многое встало на место сразу.

Слухи о замене жены.

Политический удар.

Линия с повитухой.

Одержимость “матерью наследника”.

Его ярость всякий раз, когда речь заходила о детях.

И тот страшный, почти звериный надрыв, с которым он держался за контроль там, где другие просто показали бы слабость.

Рейнар застыл.

Не пошевелился.

И в этом была настоящая опасность.

Потому что у очень сильных мужчин неподвижность перед яростью страшнее удара.

— Вон, — сказал он.

Тихо.

Очень.

Хольт на секунду закрыл глаза.

Понял, что зашёл слишком далеко.

Но поздно.

— Я уйду, — так же тихо ответил он. — Но настой вы всё равно примете. И руку дадите перевязать до рассвета, иначе к полудню она снова онемеет. А