Очешуенная история, или Драконья распродажа в Аргарии - Ника Калиновская

И тогда я дернул снова. Цепь, сковавшая мои запястья, лопнула окончательно и свалилась с моих рук. Свобода ворвалась в кровь, будто холодный поток свежево воздуха. Морлан отшатнулся, и на его лице впервые за весь день промелькнула тень неуверенности. Его чары — те, что давили на мою грудь — тоже задрогнули. Кажется, мы с Алисандрой сделали то, чего они от нас не ждали: не сломались и не поддались.

Но я знал: это только начало. Её сила ещё горела внутри, требуя выхода. Я чувствовал, как моя смелая напарница по несчастью смотрела на Стинского, на окруживших их магов, и в её глазах пылало не только гнев, но и готовность отдать себя ради расплаты.

Вот только я не мог этого ей позволить.

— Прости, дядя, с тобой я разберусь чуточку позже, — подбежал к Торну, освобождая помощника моего отца и оставляя его здесь разбираться с драконами-предателями, тогда как сам бросился в тот проклятый зал, с которого всё и началось.

Глава 33. Ты мое сердце

Алисандра

Когда я слушала слова отца о том, что сила во мне опасна, то мысленно отклоняла их как преувеличение: отец тревожился — и потому пытался напугать больше, чем нужно. Он хотел защитить меня, и в его голосе всегда было столько лишней осторожности, что это звучало порой как перебор. Вот только теперь я понимала, что он не преувеличивал ни на йоту.

В тот миг, когда я позволила этой безумной энергии шевельнуться во мне, стало по-настоящему страшно. Боль, которую мы с Кристофом делили на двоих лишь ещё больше разжигала во мне безумное пламя магии.

Я поднялась с пола не сразу, поскольку сначала зрение всё ещё двоилось. Я то была в той комнате с драконами, то снова возвращалась в этот зал, где маги явно что-то затевали.

Взгляд мой обошёл помещение. Люди, которые несколько минут назад уверенно шептались у стены, теперь прижались друг к другу, словно мыши в норе. Заговорщики оказались в собственноручно сотворённой ловушке: их ритуалы, что должны были держать нас запертыми, изогнулись и привели к тому, что они сами же оказались в клетке. предатели метались, искали выход, строили новые руны — и каждый их жест только запутывал узор, который я уже начала менять одним своим присутствием.

А затем я встретилась глазами с Малкольмом. В эту секунду всё сузилось до его взгляда: раньше я видела в нём друга семьи, человека, который держался рядом с отцом, с которым я играла в детстве. Теперь в его глазах была не только самоуверенность, но трепет — первый трепет предателя, который вдруг осознал, что стал марионеткой. Его губы дрогнули, и в этой дрожи я прочла приговор, который сама еще не вынесла: он понял, что я увидела его насквозь, и в моих глазах отразилось то, что мужчина никогда не планировал увидеть — суд.

— Н-не приближайся! — рявкнул Стинский, и его голос заявил себя ровно так, как и полагается трусу: громко, вызовно, но с тенью паники. Он прижался к стене, широко расставив плечи, и при этом выставил лезвие вперёд, словно клинок может заменить смелость. В его попытке выглядеть властным был весь фарс: тот самый человек, который только что строил заговор, внезапно стал маленьким и злобным. Он прикрывался моим отцом, как щитом, но щит не делал его сильнее — он делал видимую уязвимость ещё заметнее.

А тем временем моя магия закручивалась внутри меня вихрем. Я чувствовала очертания её движения: сначала тонкая спираль у сердца, затем она разрасталась в ребрах и пробегала по спине, заливая кончики пальцев. Здание тряхнуло — не сильно, как от землетрясения, но достаточно, чтобы свечи задрожали и известка в штукатурке посыпалась. Основания колонн будто вздохнули под тяжестью магии. И я поняла, что если ослаблю контроль, если позволю силе, что роится во мне, вырваться, то от дворца камня на камне не останется. И люди, стоящие ближе всего ко мне, пострадают первыми.

Я чувствовала, как моя сила ищет выход: через окна, сквозь лица, в щели между камнями. Её притягивала ярость Стинского и стальные жесты магов — все эти источники давали ей направление. И чем яснее становилось, к чему она тянется, тем сильнее во мне рвалась мысль о том, что надо связать её внутри. Это было почти невозможное: удержать бурю голыми руками.

Я пробовала самым простым способом — опустить силу в щит. Не в разрушение, а в плотный, тугой покров, который бы не горел и не стрелял, а аккуратно сдерживал. Мои пальцы мысленно прошили воздух, я ткала линии, меняла узлы, перестраивала старые витки чужих заклинаний, вставляла в них новые — и каждый раз энергия норовила вырваться через шов, будто вода сквозь трещину.

Удерживать было ничуть не легче, чем вырывать: каждое усилие выжимало меня до последней капли, и я чувствовала, как в висках стучит кровь, как под ногами дрожит пол, а во рту стоит вкус железа. Моя магия не слушалась приказов — она слушалась ощущения, и потому моё собственное дрожание делало её беспокойной. Я училась тянуть её обратно, словно кто-то учится держать буйного коня: тихо, настойчиво и с железной рукой.

Страх мешал, но и смелость действовала: я держала в уме простую картинку — он дышит, он свободен, он нужен мне живым. Эта картинка работала, словно якорь: она не позволяла силе сойти с ума от мести. Я отрезала от неё куски ярости, швом переводила в тепло, в плотность, вкладывала в узелки, что не давали потоку разорвать стены.

Но как же это было сложно! Я продолжала бороться ради моих близких, продолжала держаться, хотя и видела, что маги-предатели уже готовились меня атаковать, но я всё ещё не могла себе позволить им навредить. Я всё ещё не могла... и поэтому держалась из последних сил. И в этой попытке не сломаться каждый вдох казался подвигом, а каждая секунда — выбором. Но как же это было сложно...

И тут я увидела его. Мой дракон шагнул в зал — спокойно и уверенно, словно не существовало вокруг этого смерча, способного стереть всё живое. Словно я не могла в одно мгновение раздавить его