Брачный приговор - Натаэль Зика

терпел, мечтая лишь об одном — чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы этот бесконечный кошмар наконец прекратился. И когда сквозь весь этот хаос прорвался тонкий, возмущённый крик новорождённого, Виллем вздрогнул, будто его ударили, и медленно, с видимым усилием, повернулся к окну спиной. Он не хотел смотреть в сторону спальни Дедеи.

Но ему приходилось.

Впрочем, ждать пришлось недолго: через несколько минут дверь отворилась, и на пороге появилась дородная повитуха. В руках она держала завёрнутого в пелёнки младенца — по обычаю отец должен взять новорождённого на руки и тем самым признать его.

— Кто? — Виллем не спешил принимать свёрток с ребёнком.

— Девочка, — тихо уронила повитуха.

Все знали о беде его светлости — его супруга уже трижды разрешалась от бремени дочерьми. А что такое девочки, если герцогство Эмер является майоратом? Правильно — обуза для отца и никакой пользы для государства.

— Девочка здоровая и крепкая, взгляните, милорд, на дочь! — продолжила повитуха, снова протягивая младенца его светлости.

— Убирайся, — бросил Виллем, не поворачивая головы.

Женщина замолчала на полуслове, поклонилась и, не смея больше произнести ни звука, скользнула обратно за дверь покоев.

— Четвёртая, — выплюнул герцог, поднимая голову к потолку и закрывая глаза. — Кому я передам герцогство, если оно майорат и может перейти только к наследнику мужского пола? А тут четыре бесполезные девки и мальчик, отказаться от которого меня заставили духи.

Он уже в пятый раз «рожал» вместе с Дедеей — если, конечно, можно назвать этим словом те часы невыносимой, унизительной боли, когда его тело содрогалось от фантомных схваток.

Испытания, которые выпадали на долю женщины при появлении ребёнка на свет, внушали ему теперь не уважение, а отвращение — и к самому процессу, и к себе самому, и к той, кто был причиной этих мучений. Но он вынужденно шёл на это снова и снова, потому что ему был нужен сын, наследник, тот, кто не даст герцогству перейти в чужие руки.

И вот очередные роды позади — часы мук, пот, боль, бессильная ярость, а результатом снова оказалась девчонка. А это значило, что ему придётся терпеть всё это ещё как минимум один раз.

Спустя час и три бокала старого ронежсского Виллем почувствовал, что готов к встрече с неизбежным. Он промаршировал по коридору и рывком распахнул дверь в покои жены.

Дедея, бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, лежала на кровати. Увидев мужа, она попыталась улыбнуться, но он смотрел на неё с таким отвращением, что улыбка мгновенно сползла с её лица.

— Ты опять родила девку! — обвиняюще выпалил его светлость. — Четвёртую!

— Я не виновата! — парировала женщина. — Я пила отвар из цветов медвежьей лапки, спала с кинжалом под подушкой и всю беременность проходила в мужской рубашке. Что ещё я должна была сделать? Может, это ты не способен зачать сына?

Виллем побелел от ярости.

— У нас был мальчик! Первенец! Значит, не во мне дело.

Дедея вдруг тихо рассмеялась, и у герцога по спине пробежал холодок.

— Мальчик? — переспросила она, и её глаза заблестели. — Ах да, был же мальчик. Только он был не твой.

Виллем замер, не в силах вымолвить ни слова.

— Я потеряла твоего ребёнка на третьем месяце, — продолжала Дедея, и её голос постепенно креп, наполняясь злой, отчаянной решимостью. — Испугалась, что ты вышвырнешь вон, как ненужную вещь, а мне понравилось быть хозяйкой этого замка. Понравилось, что мне прислуживают, понравилось носить дорогие платья и украшения. И я понимала, что если признаюсь в выкидыше, то всё потеряю.

Она замолчала, переводя дыхание, и добавила почти шёпотом:

— Мне срочно нужно было снова забеременеть, но ты перестал приходить ко мне по ночам — оберегал будущего наследника. Что мне оставалось? — она фыркнула, глядя герцогу прямо в глаза. — Я нашла того, кто мне помог исправить это досадное недоразумение. Если тебе интересно, то это был подручный торговца оружием из Загорья. Симпатичный такой, плечистый, а главное — он не понял, с кем провёл ночь и уехал с рассветом, чтобы никогда не возвращаться. Через две недели я уверилась, что понесла, и смогла выдохнуть. Правда, теперь срок беременности был другой, но что в этом понимают мужчины? Я рассказала тебе, что это особенность женщин моей семьи — носить дитя дольше других. Ты поверил, не заметив подвоха.

Виллем смотрел на неё, и мир вокруг него рушился, рассыпался на тысячи осколков.

— Ты! — прохрипел он, делая шаг к кровати.

— Да, я, — ответила Дедея, и в её голосе не было ни страха, ни раскаяния. — Теперь ты знаешь, но ничего не можешь с этим сделать, потому что сам пострадаешь. Ты заперт в этой ловушке так же крепко, как и я!

Ему хотелось закричать, что он не был слепым или излишне доверчивым. Просто сроки её беременности больше не имели значения: после побега Иллариты этот ребёнок уже не мог стать его наследником, и он почти с облегчением обещал отдать его в храм. Но правда заключалась в другом: она ухитрилась задеть его там, где больнее всего — ни один мужчина не вынесет известия о том, что жена ему изменяла.

Пусть Дедея была для него всего лишь способом снять напряжение, удобным орудием, чтобы проучить Иллариту, и попыткой узаконить, как он наивно полагал, своего будущего сына, но она посмела его обмануть!

Виллем выдохнул, сжал кулаки и замер, пронзённый внезапной, как удар кинжала, мыслью: ведь побег Иллариты и последовавший за ним развод на самом деле оказались благом. Отчаянная глупость бывшей герцогини и предательство родного брата спасли Эмер от правителя, в чьих жилах текла бы чужая, неблагородная кровь.

И его светлость с изумлением осознал, что должен быть благодарен Ларите и Арвиду за то, что, сами того не ведая, они уберегли герцогство от катастрофы.

Однако эта нежеланная благодарность не приносила облегчения, ибо тут же рождала новую, ещё более горькую мысль: если Дедея не родит ему сына, то после его смерти Эмер унаследует именно Арвид, как ближайший кровный родственник мужского пола. Почти наверняка брат сразу передаст права на герцогство старшему из своих сыновей. За семь лет Илларита успела родить мужу двоих мальчиков, и, по слухам, снова была беременна.

А Дедея упорно рожала одних девчонок!

Теперь Виллем с горечью признавал: именно его жестокость, его ненависть и бесконечные унижения лишили его единственной надежды на продолжение рода! Он сам, собственными руками, оттолкнул женщину, которая могла бы подарить ему настоящих наследников, и теперь вынужден был прозябать рядом с той, кого никогда не любил, и от которой не