Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Морстейн ведёт меня дальше от казарм в сторону ректорского корпуса, туда, где не встретить курантов.

Мы молчим, слушая приближающиеся раскаты грома.

— Как твоя поездка к отцу? — спрашивает вдруг он. — Что-нибудь удалось узнать?

Я прикусываю губу.

Сказать про накопитель, который передала его адъютанту?

Нет уж. Не сейчас.

Морстейн и так слишком легко входит в те места моей жизни, где я ещё вчера было просто и понятно. А сейчас уверенно берёт на себя то, с чем я привыкла справляться сама. И от этого одновременно становится легче и страшнее.

Не хочу привыкать к его помощи. Ещё хуже — начну ждать его защиты.

А я не уверена, что имею право на такую надежду.

— Его не было дома, — отвечаю наконец.

— Хорошо. Значит, я сам с ним поговорю.

Я хочу возразить.

Сказать, что не надо. Что это моя семья и мои проблемы.

Но смотрю на его профиль в полутьме и понимаю: бесполезно.

Морстейн уже решил.

— О чём говорила Аурелия? — перевожу тему разговора. — О каких интересах? Или это секрет?

Вопрос звучит спокойнее, чем я чувствую внутри себя, он будто зудит на языке.

Все эти семейные договоры, выгоды, интересы и прочее слишком далеки от моей жизни, где годами приходилось думать не о фамильных перспективах, а о том, как пережить очередной день и не дать себя сломать.

Но меня беспокоит то, что Аурелия не просила, она угрожала.

Говорила с ним так, будто имела право. Будто знала о Морстейне что-то такое, что позволяло ей не бояться даже его, дракона, мужчину, который только что поставил её на место одним словом.

Хочу понять почему. Потому что если у неё всё ещё есть оружие против него, значит, ничего не закончилось.

И мне тревожно вовсе не за себя…

Морстейн долго не отвечает.

И, кажется, не собирается.

Его молчание начинает давить сильнее, чем ветер.

Я понимаю: он знает ответ. Просто не хочет отдавать его мне сразу.

А значит, там правда есть что-то важное.

Только смотрит вперёд, шагая неторопливо, будто его совсем не волнует, что небо над академией вот-вот прорвётся ливнем.

Или волнует, но не настолько, чтобы свернуть с дороги.

Как и всё остальное сегодня.

В ответ этой мысли налетает ледяной колючий ветер. Он взметает мои волосы, забирается под воротник кителя и пробегает по спине таким холодом, что я невольно втягиваю голову в плечи.

А внутри снова растёт тревога.

Фуражку едва не срывает с головы. Я успеваю прижать её ладонью, другой рукой приподнимаю воротник, пытаясь закрыться от ветра, но это почти не помогает. Ночная прохлада уже пробралась под одежду. Пальцы быстро леденеют, кожа на руках покрывается мурашками, а между лопаток проходит мелкая дрожь.

Я стараюсь не показывать, что замёрзла.

Почему-то кажется важным выдержать хотя бы это. Не дать ему ещё один повод увидеть, насколько я сейчас растеряна.

Но Морстейн всё равно замечает.

Конечно, замечает.

Он вообще слишком многое замечает в последнее время, даже то, что я сама хотела бы спрятать поглубже.

Он останавливается так резко, что я делаю ещё шаг и только потом оборачиваюсь.

— Замёрзла?

— Нет, — спешу ответить.

Его взгляд опускается на мои пальцы, вцепившиеся в воротник.

Морстейн ничего не говорит.

Просто расстёгивает мундир.

Я не сразу понимаю, что он делает. Только когда тяжёлая чёрная ткань соскальзывает с его плеч, сердце почему-то сбивается.

— Не надо, — вырывается у меня.

— Дирсти.

В этом коротком обращении почему-то возражать больше не хочется.

Одного моего имени оказывается достаточно, чтобы снять оборону.

Он подходит ближе и накидывает мундир мне на плечи.

На миг он оказывается совсем рядом. Так близко, что ветер будто исчезает, заслонённый его телом.

Я вижу белую рубашку под расстёгнутым мундиром, тёмную линию ремня и его пальцы, поправляющие ткань у моего плеча.

Мундир ложится тяжело, почти властно, закрывая меня от ветра сразу целиком. От неё пахнет холодным воздухом и Морстейном. Тепло ещё держится внутри подкладки.

Я сжимаю края мундира пальцами.

Рэммел не спешит отступать, касается светлой пряди волос, что ложиться на чёрный мундир, и взгляд дракона темнеет, становится глубже. Опаснее и с какой-то мучительной долей.

— Ты красивая, Франческа Дирсти, тебе идёт чёрный цвет.

Чёрный цвет, цвет драконьих крыльев. Его цвет, Морстейна. Цвет мундира, власти, Авангарда, той самой высоты, до которой мне всегда будто нельзя будет дотянуться.

И сейчас он лежит на моих плечах так, будто я имею на него право.

Я замираю, в то время как сердце начинает горячо биться. Потому что… Потому что в первые слышу от него такое признание. Не тупица приютская, которую можно поставить в строй последней и забыть.

Красивая.

С каких пор он начал считать меня такой?

Но следующие слова повергают меня в настоящий ступор, когда Рэммел поднимает взгляд от волос к моим глазам.

— Я переведу тебя в Авангард.

Сердце, кажется, пропускает удар.

Потом ещё один.

— Что?

Ветер будто вырывает из меня остатки тепла.

Я смотрю на него и не понимаю, что страшнее: то, что он это сказал, или то, что в его голосе нет ни капли сомнения.

— Ты сильная драконица, способная на сильную иммерсию. Ты переросла место, куда тебя поставили. Ты способна ставить щиты и нейтрализовать иммерсию тренированных драконов.

Я моргаю часто-часто. А потом отвожу взгляд и отворачиваюсь, сжимая мундир с такой силой, что белеют костяшки на пальцах.

— Это невозможно, — отвечаю, — там учиться моя сестра, как это будет выглядеть? К тому же я не подготовлена. Вы ошибаетесь, майор.

Одно дело услышать, как Морстейн отказывается от неё.

Совсем другое — каждый день стоять с ней в одном строю.

Под её взглядом, давящим молчанием и ненавистью.

Да как он вообще себе это представляет? Что тогда будет? Что скажут офицеры? Курсанты? Все?

Что я попала туда только через постель.

Им плевать на то, через что я прошла, чтобы держаться здесь, они не знают моей боли, моей жертвы. Ничего не знают, что я выдержала.

И они будут правы, потому что это действительно выглядит так, как бы горько это было не признавать.

Эта мысль режет хуже ножа.

Потому что если меня переведут сейчас, после моего перевода в красную зону, после отчисления сильнейшего курсанта, после увольнение офицера, расторгнутой помолвки — никто уже не станет смотреть на мои результаты.

— Твое место