На изломе - Миа Шеридан

особенно в сложившихся обстоятельствах. Но это произошло, и ноты будто сочились сквозь ее пальцы, словно все это время ждали в ловушке, но теперь обрадовались, что наконец-то вырвались на свободу.

Франко завывал, колотил и кричал сверху, а пальцы Леннон двигались по клавишам внизу, медленный барабанный бой не отставал.

Драка продолжалась, какая-то женщина перелетела через стол, а те, кто убегал, стали вываливать через боковую дверь. Сколько у них есть? Три минуты? Может быть, меньше, прежде чем многие из этих душ окажутся в ловушке вечного кошмара.

По лицу Леннон текли слезы. Она знала, что люди перед ней, извивающиеся, корчащиеся и рыдающие, сражаются в немыслимых битвах. В одиночку.

Но физическая борьба распространялась, и вскоре даже тем, кто оставался неподвижным и спокойным, защищая безмолвно страдающих людей, не останется ничего другого, как бросить их, чтобы спастись самим. И тогда они тоже погрузятся в свою внутреннюю смерть, и все это будет распространяться как лесной пожар, пока у полиции не останется выбора, кроме как прийти и убить их всех.

Все еще оставалось несколько столов с жертвами, цепляющимися за столешницу, и Эмброуз, Мирна и пожилой мужчина, которому Леннон дала ингалятор, пробирались к ним. Однако прямо перед ними завязалась драка. Мужчина, подчинившийся наркотику, размахивал сломанной ножкой стула, и его вопли боли заставили двух женщин, лежавших на полу, подняться и присоединиться к драке.

О, боже. Эмброуз. Поторопись. Поторопись.

Они должны были спасти как можно больше людей. Но не за счет еще большего количества невинных жизней. Как только закончится противоядие, ей придется стрелять в тех, кто намерен драться до смерти. Но они тоже были жертвами, если она это сделает, это убьет ее саму.

Краем глаза Леннон заметила, как внизу лестницы появился доктор Суитон. Он спустился с балкона хора, покинув свое сводчатое место убежище и решив вступить в схватку.

ГЛАВА 48

Выбивать дверь, ведущую с балкона хора на лестницу, было нельзя — он не хотел рисковать даже одной нежной психикой, издавая громкий звук раскалывающегося дерева, — поэтому в конце концов доктор Суитон спрыгнул на этаж ниже. Скорее всего, его нога была сломана, в любом случае, она была бесполезна. И он истекал кровью. Комната накренилась, но ему удалось подняться на ноги. Эмброуз и двое других людей спешили между столами, вводя противоядие. Но времени уже почти не оставалось, и мужчина повернулся, протягивая Эмброузу крошечную бутылочку, жестом показывая, что его ингалятор пуст.

Оставалось еще два стола, и люди, сидевшие за ними, казалось, были на грани полного душевного краха, когда Эмброуз и женщина бросились к ним, в ту сторону, где сейчас стоял доктор. Рядом с каждым из них находился храбрый, добрый человек, который шел на большой личный риск, чтобы успокоить и умиротворить.

Держитесь. Держитесь.

Слезы навернулись ему на глаза, и он почувствовал, как внутри нарастает рыдание. Люди могут быть ужасными и одновременно прекрасными. Это была единственная уверенность, которая у него осталась.

Еще два столика, и Эмброуз и остальные доберутся до всех, кому можно помочь.

Сверху доносился маниакальный смех, а в воздухе плыла музыка Леннон. Док заметил, как выражение лиц некоторых людей смягчилось, плечи расслабились. Они были захвачены этой прекрасной мелодией, и их мысли были так полны надежды. Леннон компенсировала ужас, и он не знал, как девушка догадалась, но она это сделала. Музыка, прекрасная музыка, прервала их кошмар.

Отличная идея, Леннон.

Она играла легко, ни одной резкой ноты. Ни одной забытой мелодии. И этот непрекращающийся барабанный бой, имитирующий биение сердца, был первым, что успокаивало всех людей, еще до того, как у них появлялось зрение и осязание. Леннон, казалось, точно знала, когда нужно увеличить темп сопровождающей музыки, а когда замедлить, реагируя на адские звуки, которые Франко издавал сверху. Он рассчитывал на жестокое побоище поскольку это единственное, что могло бы позволить ему сейчас сбежать.

Мужчина, державший ножку стула, замахнулся ею на Эмброуза, и тот пригнулся, когда другие бросились вперед, ища угрозу, сражаясь с монстрами в своих головах.

Эмброуз и остальные не смогли бы добраться сюда, а противоядие, должно быть, уже почти закончилось. У этих людей и так было мало времени, и музыка, вероятно, была единственным, что удерживало их от погружения в свои личные мучения.

Он знал, что Леннон не сможет играть так долго. Ей придется начать стрелять в них, если до этого дойдет. А если они не умрут... то будут жить, погруженные в эти муки, вечно. Или, если нагрянет полиция, что, должно быть, вот-вот произойдет, они схватят и будут удерживать их, и неосознанно приговорят к вечному аду.

Этого Док допустить не мог.

К драке присоединился еще один мужчина, а затем и женщина. Бой ширился, разрастался, и теперь Эмброузу и женщине, помогавшей ему раздавать противоядие, пришлось бы отступить и бросить жертв, которые еще держались. Всего несколько минут назад, может быть, полчаса, эти люди считали себя коллегами, если не друзьями. Но уж точно не врагами. А теперь? Они решили уничтожить друг друга. Все было почти кончено, но еще оставались жизни, которые можно и нужно было спасти. И он еще мог чем-то помочь.

Из последних сил Док подхватил стул и поднял его над головой, угрожая тем, кто был ближе всего к нему, ненавидя каждый миг того, что способствует их страданиям. Их страху. Их ужасу. И, как и ожидалось, несколько человек повернулись к нему, набросились на него, и повалили на спину. Его сердце разбилось. Разрушилось. Но он использовал свои быстро иссякающие силы, чтобы наносить удары руками и ногами и вступать в бой. Кулаки сталкивались, что-то острое пронзило шею, кровь хлынула, и мужчина бросился на другого. Доктор Суитон лежал и позволял им жестоко расправляться с собой. Было слишком поздно спасать их разум, но по крайней мере он мог спасти их души.

Мог гарантировать, что они умрут, сражаясь. Как воины.

ГЛАВА 49

Тринити смотрела, как кричит и беснуется ее отец, его лицо багровеет от ярости, руки подняты, бездна у его ног все быстрее закручивается, маслянистые пузырьки поднимаются, и в черной пустоте отражается лицо маленькой девочки, которой она когда-то была. Поднявшиеся крики, стенания и стоны принадлежали ей. Она уже была там — по крайней мере, часть ее, — и там был каждый ужас, который она забыла. Страшное ноющее одиночество. Страх. Почему, Господи? Почему ты послал меня к нему?

Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш.

Она ухватилась за ножку последней скамьи