Антагонизм - Натали Ният

— Да.

— А где?

— Здесь, на кухне.

— Как, — удивлялась я все больше и больше, — а разве так можно? Вроде же крестят священники. Меня священник крестил.

Оксанка пожала плечами.

— Не знаю, можно, наверное. Бабка притащила тазик из бани, крестик свой взяла и мне потом дала мой, сказала: «Везде носи». Усадила меня на стул, потом на колени, читала молитвы разные над головой, потом обливала мою голову перед тазиком.

Я хотела возразить Оксанке, что, на мой взгляд, это довольно сомнительное крещение. Но промолчала, не стала вообще никак комментировать ее слова. Но считала, что все это очень странно. Даже как-то опасливо, если хорошо подумать. Но думать я об этом не стала, постаралась абстрагироваться от Оксанкиных слов и переключить внимание на что-то другое. Например, на кошку. Я подумала: эта тема очень личная и интимная, что ли, получилась, сокровенная. Подумаю об этом уже дома, подумаю как следует и расскажу маме. Другое дело — кошка, тема безобидная и милая.

— Оксан, а сколько лет вашей Мусе?

— Да уже пятый пошел год. Гулящая такая, зараза. Опять нам недавно котят принесла, четыре штуки.

— А где они? Вы их раздали?

— Нет, бабка потопила в ведре. Она уже второй год от нее топит.

«Ну это уже слишком! Тварь!» — чуть не вырвалось у меня с языка. Внутри будто огнем полыхнуло на внутренности.

— Потопила? — голос у меня осип, как будто я вправду орала и сорвала его.

— Да. В ведре. Куда их девать-то?

— Они умерли?

— Да, а для чего-то их топить тогда, Линда? — улыбнулась мне Оксанка.

Я сделала вид, будто нужно в туалет, и вышла на воздух. Больше всего мне захотелось броситься прямо через забор к нам в дом. И никогда больше не видеть ни Оксанку, ни ее чертову поганную бабку. Но пришлось вернуться к Оксанке и вести себя как ни в чем не бывало. И дальше выслушивать ее сплетни, делать вид, что мне интересно, и смеяться ее шуткам. Так я выдержала примерно полчаса, затем сказала, что мне нужно домой, помочь маме.

Лишь открыв входную дверь и оказавшись у нас на кухне, я наконец-то смогла вздохнуть спокойно и зареветь. Я ревела и ревела, когда раздевалась, когда мыла руки и рассказывала обо всем маме. Когда потом я пила чай, я тоже ревела. Потому что у меня перед глазами стояли ни в чем не повинные маленькие котята, они смотрели на меня и просили взять их на ручки.

«А как же Муся? — думала я. — Надеюсь, ее котят топили не на ее глазах? Она же все чувствовала!» А еще мне сразу представились Эмма и Полосик, как они там? Не голодные ли?

— Мам, она живодёрка! — сказала я, успокоившись.

— Да, Линда, живодёрка. Я тебе сразу про неё и говорила, я почувствовала.

— Мам, маленьких котят... Как же так можно?

— Суки они, Линда. Чтоб они сами в ведре захлебнулись.

— Ненавижу её!

— Будь с ней осторожна, — предостерегла мама.

— Да я её вообще видеть не хочу! Больше не пойду туда!

— Не так всё просто, Линда. Они наши соседи.

— Ну и что? Хочется плюнуть этой бабке в лицо!

Мама тяжело вздохнула.

— Теперь ты понимаешь, Линда, что я чувствовала всё это время? Ты сама видишь, какие бывают люди, на что они способны. Это только одна бабка, а сколько таких меня окружало раньше со всех сторон? Сучьи потроха, твари, суки всякие. Вот так же и нас хотели уничтожить, как этих котят. Сами-то они в платочках ходят, прикрывают свой срам. Только Бог всё видит. — Теперь мы плакали вдвоём с мамочкой.

На кухне стало сумрачно, жарко, а на душе — горько и паршиво.

Вечером, лёжа в кровати, снова вспоминала события прошедшего дня. Мне очень жалко мамочку, ей тут не по себе. Теперь-то мне это понятно. Она очень отличается от всех, от других женщин. Чем? Не знаю, может, характером? Или поведением? Не знаю. После мама сказала мне:

— Линда, я, научённая горьким опытом, могу тебе сказать, что они только и ждут, чтобы мы сорвались.

— Кто, мам, соседи?

— Все. Соседи, Надя, Татьяна Григорьевна, эта проститутка, все вокруг. А мы должны быть умнее.

— А как, мам?

— Мы должны быть умнее, не реагировать никак. Как будто нам всё равно. Понимаешь?

— Да, — ответила я, впечатлённая мамиными словами, но это было не совсем правдой.

— Они ждут, что мы будем плакать, кричать, ругаться. А мы не будем. И тогда знаешь что?

— Что, мамочка?

— Тогда это они будут плакать и кричать. И заливаться слезами. Поняла?

— Да, мамочка. Я поняла, — обнимаю её крепко.

«Всё будет хорошо», — говорю сама себе. Постараюсь не плакать и держать себя в руках. Постараюсь ради мамочки. Я должна сделать так, чтобы ей стало полегче, чтобы она не расстраивалась. И бабке этой я не буду плевать в лицо, а просто буду сдержанна с ней. Потому что быть милой я не смогу при всём желании. Тем более желания нет и в помине. Мама права, от этого никуда не деться: от соседей, от бабки, от школы, от печки. Если не топить печку, мы замёрзнем очень быстро, её нужно топить каждый день. Значит, каждый день нужно проживать дальше, общаться, дружить, сплетничать. Вся Дождинка — это одна большая печка, в которую я должна подкидывать дрова, чтобы над нами не смеялись, чтобы нас уважали, чтобы однажды заплакали другие, а не я.

Ведь Оксанка всего лишь ребёнок, её так воспитали её родители, её бабка. И разве со мной Оксанка злая, недобрая или жадная? Нет, наоборот. Она старается поддерживать меня. И это хорошо. За это я должна быть ей благодарна и не обращать внимания ни на что другое. Даже на её семью. Её мама тоже довольно мила со мной, она часто приходит проведать мою маму. Они разговаривают, шутят, смеются. Это тоже хорошо. С Оксанкиным папой я почти не общаюсь, он малоразговорчивый человек. Вечно сидит себе на крылечке или в сарае и курит. И так он может просидеть целый час. С моим папой он тоже нормально общается, он приглашал его в их баню попариться, попить пива. Это тоже хорошо. Что же тогда получается, что вся семья Оксанки хорошая? Ну, не считая эту бабку. Получается так. Значит, всё нормально? Тогда почему мне было так больно? Душевно больно. Может быть, всё дело в том, каким тоном Оксанка сказала мне про этих котят? Как будто это нечто само собой разумеющееся. И почему мама и папа Оксанки разрешили