Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

— Неблагодарный… — повторил он, и в его глазах зажёгся фанатичный, недобрый огонь.

Но куда сильнее его душу грызла иная тревога.

Хокон.

Отрик поморщился, словно от внезапной зубной боли.

— Этот ярл… — он принялся дробно, нервно постукивать пальцами по каменному подоконнику. — С каждым восходом солнца он становится всё подозрительнее.

Задача, возложенная на плечи Отрика самим Свейном, была предельно ясна: обуздать неистовый нрав Хокона и, что важнее всего, дождаться благополучного рождения наследника.

— Всё было взвешено и сочтено… — пробормотал он в пустоту кельи. — Каждая мелочь.

Но усмирять, как выяснилось, было некого. Отрик раздражённо, желчно усмехнулся: этот человек вел себя вопреки всем ожиданиям. Священник слишком хорошо помнил прежнего Хокона — яростного, вспыльчивого воителя, чье благоразумие всегда тонуло в кипящей крови. Именно такого зверя было легко направить по нужному следу.

— А что мы видим теперь? — Отрик в сердцах всплеснул руками. — Суров? Безусловно. Но ни капли прежнего безумства.

Он сокрушённо покачал головой. Хладнокровие и расчётливая рассудительность ярла пугали его куда больше, чем занесённый топор. Но истинное бешенство вызывало другое.

— Его хозяйствование… — выцедил он сквозь плотно сжатые зубы.

Перед мысленным взором Отрика встали чистые амбары, хитроумные ловушки, новые склады и те диковинные устройства, что даны собирали в своих мастерских.

— Дьявольские придумки! — Отрик почти выплюнул это обвинение, и его кулак с глухим стуком обрушился на столешницу. — Что он там варит в своих чанах? Какие бесовские зелья смешивает?

Священник опасно прищурился. Самым невыносимым было то, что люди внимали каждому слову чужака.

— Половина замка заглядывает ему в рот, точно мессии… — он скривился в гримасе брезгливости. — А должны ловить моё слово. Моё! Брата Отрика!

Он вновь принялся мерять келью шагами, чувствуя себя запертым в клетке.

— И ведь Свейну ничего не сообщишь… — Отрик замер у окна, вглядываясь в свинцовое небо. — До самой весны мы отрезаны от Дании.

Он мрачно хмыкнул, слушая, как ветер бьётся в камни цитадели. Море неистовствовало, шторм шёл за штормом, и ни один драккар не рискнул бы сейчас покинуть фьорды.

— Закрыты пути, — прошептал он, сжимая губы в тонкую нить. — Море запечатало нас здесь.

Несколько мгновений он стоял неподвижно, погружённый в вязкое безмолвие кельи, а затем едва слышно уронил:

— И эта блудница…

Он брезгливо поморщился, точно само имя оставляло на языке горький привкус.

— Элли.

Отрик сокрушенно покачал головой, вспоминая их ночные беседы.

— Слишком уж она себе на уме, — он тяжёло, натруженно вздохнул. — Как бы эта девка не сорвалась с поводка и не выкинула чего-нибудь безрассудного раньше срока.

Священник вновь опустился в кресло и задумчиво переплёл тонкие, бледные пальцы.

— Нет… совсем иной представлялась мне моя роль в этом замке. Совсем иной.

Долгое время он сидел неподвижно, превратившись в безмолвное изваяние. Наконец он медленно, веско кивнул собственным мыслям.

— Да… пожалуй, так будет вернее.

Он поднялся и уверенным движением накинул на плечи свой старый дорожный плащ.

— Наведаюсь-ка я в епископство Уитхорн. Там стены выше, а воздух… спокойнее.

На его губах промелькнула мимолетная, змеиная усмешка.

— Можно будет всё хорошенько обдумать, — тихо добавил он, оправляя складки одеяния. — И, разумеется, вознести молитвы.

Священник медленно направился к двери, и в его негромком голосе теперь звучало не смиренное благочестие, а холодный, выверенный расчёт игрока, которому необходима передышка, чтобы переставить фигуры на доске и начать новую, куда более опасную партию.

Элли.

Как же ей был противен этот дан. До омерзения противен. Элли лежала неподвижно, придавленная пудовой тяжестью его потных рук, и безучастно рассматривала потолок, где жирная копоть факелов сплеталась в уродливые грязные разводы.

«Нужен… пока ещё нужен», — ледяной иглой прошила мозг мысль.

А ведь в самом начале этот варвар её даже забавлял. Орм был диким, необузданным зверем, в чьей первобытной силе не было ни грамма фальши. Он разительно отличался от тех лощёных ничтожеств, что кружили вокруг, рассыпаясь в пустых комплиментах и кривя губы в приторных улыбках. Он брал её яростно, на излом, не зная жалости, и в этой грубой жестокости Элли поначалу находила тёмную, извращённую радость.

К тому же, Орм оказался болтлив. Слишком болтлив для воина.

В его хмельных речах постоянно всплывало имя Хокона. Он смаковал подробности их общего прошлого: кровавые набеги, беспощадные сечи, ярость, с которой ярл когда-то шёл по трупам. Как ломал людей и насиловал дев. Но за этим бахвальством Элли безошибочно ловила нотку растерянности. Хокон изменился. Стал иным. И это чужое перерождение тревожило её куда сильнее, чем подступающая к горлу тошнота от близости Орма.

«И всё-таки мой Ангус… он другой», — подумала она, и её губы едва заметно дрогнули в подобии нежности. Только рядом с ним она не чувствовала себя куском мяса. Только с ним она была женщиной.

Грубый окрик вырвал её из забытья.

— Слышишь, Элли? — прохрипел Орм, обдавая её кислым запахом перегара. — А ну, давай сверху, крошка. Покажи, на что способна.

Она скривилась, подавляя вспышку бешеного раздражения, но беспрекословно подчинилась. Её лицо осталось неподвижной маской, пока внутри разливался холодный, концентрированный яд.

Она медленно качнула бёдрами, задавая ритм, и вдруг её взгляд намертво прикипел к одной точке.

Шея Орма.

Там, под грубой кожей, перекатывалась и билась толстая синяя жила. Она пульсировала — жадно, отчётливо, до тошноты живо. Элли замерла на долю секунды, и в её сознании ослепительной вспышкой воскрес другой вечер.

Старый сарай. Тень на стене. Она сидит так же — верхом, чувствуя в себе чужую плоть. Под ней — помощник конюха, сопливый и доверчивый дурак. Он задыхается от животного восторга, его рот нелепо раскрыт в беззвучном стоне, он ослеп от похоти и ничего, совсем ничего не чует...

А в её руке — сталь. Тонкая, как волосок, и острая, как бритва.

Один короткий росчерк. Всего один взмах кисти.

Горячая, густая кровь ударила фонтаном, обжигая её грудь и лицо липким багрянцем. Его глаза, ещё мгновение назад подёрнутые туманом изнеможения, вдруг распахнулись, расширились до предела, наполняясь хтоническим, первобытным ужасом. В них застыл немой, захлёбывающийся вопрос, ответом на который был лишь клокочущий хрип.

И в этот миг, глядя в гаснущий взор жертвы, она достигла предела.

Ослепительная вспышка неведомой ранее силы пронзила её существо. Всё тело сотрясла неудержимая дрожь, и в этом экстатическом порыве реальность вокруг начала меркнуть. Мир сузился до этого единственного мгновения, когда границы её собственного «я» казались стёртыми, а сознание рассыпалось на мириады искр. Это было сокрушительное чувство полноты и завершённости, погрузившее её в глубокий, лихорадочный транс, где время и пространство больше не имели значения.

Элли едва заметно улыбнулась,