Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

— Лось! — прорезал лесную тишину чей-то зычный крик.

Трое всадников, не раздумывая, сорвались с места. То были ярл Хокон, его верный побратим Бьёрн и неукротимый Орм. Их кони грудью пошли на сугробы, с хрустом ломая ледяной наст и вздымая снежную пыль.

Сохатый мелькал между стволами призрачным видением: то возникал на долю секунды в просветах, то вновь исчезал в сплетении ветвей, словно намеренно заманивая охотников в самое сердце леса. Чаща становилась всё гуще, звуки большого загона и лай собак постепенно тонули в морозном безмолвии за спиной.

Ослеплённые погоней, всадники не замечали, как лес смыкается за ними. Стало ясно: великий зверь увёл их далеко прочь от основной охоты, в края, где правит лишь тишина и древний лесной закон.

Поначалу погоня сулила лёгкую добычу. Зверь мелькал впереди, дразня всадников в просветах между соснами и корявыми берёзами. Всякий раз, когда охотникам казалось, что сохатый вот-вот окажется на расстоянии броска, он ускользал, словно намеренно заманивая их глубже в ледяное чрево леса.

Снег под копытами коней сделался предательски глубоким и вязким. Морозный воздух обжигал лёгкие, а животные шумно выдыхали густые клубы пара. Лес вокруг стремительно менялся, становясь угрюмым и глухим. Могучие ели смыкались плотной стеной, их тяжёлые лапы, согнутые под гнётом снега, низко нависали над тропой, точно пытаясь преградить путь. Под копытами с костяным хрустом ломались промёрзшие сучья, а в вышине тревожно зашлась криком сорока, почуяв неладное.

Тёмная исполинская тень с рогами-лопатами то и дело возникала впереди, замирала на краткий миг и снова растворялась в сизове мареве чащи, увлекая за собой.

Наконец лес начал редеть, но это не принесло облегчения. Деревья стали ниже, их стволы искривились в уродливых судорогах, а под ногами всё чаще проступала чёрная, незамерзающая жижа. Внезапно чаща расступилась, и перед всадниками открылось безмолвное, бескрайнее болото.

Оно расстилалось до самого горизонта — серое, мёртвое, поросшее островками жёсткого камыша и редкими чахлыми сосенками. Над чёрными окнами воды стлался призрачный туман, и всё вокруг дышало затаённой враждебностью.

А сохатый исчез. Словно его и вовсе не существовало, словно он был лишь мороком, рождённым зимним лесом.

Хокон резко натянул поводья, заставляя коня замереть. Он медленно огляделся, и на его челе залегла глубокая складка.

— Проклятье… — негромко бросил он, и голос его прозвучал непривычно глухо. — Как нас могло занести в эту гиблую глушь?

Бьёрн поравнялся с ним, тяжело переводя дух. Он окинул взглядом мёртвую топь, а затем обернулся к чернеющей за спиной стене леса.

— Чудеса, да и только, — пробормотал он, хватаясь за рукоять меча. — Не помню я этих мест, ярл. Будто не в Гэллоуэе мы вовсе.

Орм молча крутил головой, чутко впитывая звуки. Здесь царила противоестественная тишина — даже ветер, казалось, обходил это проклятое место стороной.

Хокон уже натянул поводья, намереваясь повернуть коня назад, как вдруг его взгляд зацепился за странное пятно среди серых стволов. Чуть в стороне, на самой кромке изреженной рощицы, притаилась старая сторожка. Покосившаяся и почерневшая от сырости, она казалась забытым призраком былых времен. Снежная шапка на её просевшей крыше выглядела тяжёлым саваном, а пустые окна-глазницы таили в себе лишь холодный мрак.

— Смотрите… — едва слышно произнёс Хокон, указывая плетью на хижину.

В тот же миг истерзанная временем дверь со стоном приоткрылась. На пороге возник тонкий, зыбкий силуэт. Высокая женская фигура, облачённая в тяжёлый полуночный плащ, замерла лишь на краткий миг. Глубокий капюшон надёжно прятал её черты, но Хокон кожей ощутил исходящее от неё напряжение — какая-то роковая, гнетущая тайна пригнала эту женщину в столь глухое место.

Незнакомка, не чуя за собой слежки, почти бегом бросилась прочь от крыльца, стремясь поскорее укрыться под сенью леса. Там, за густыми, колючими зарослями терновника, едва змеилась узкая тропа. Женщина нырнула в её спасительную тень и мгновенно растворилась среди заиндевелых деревьев.

Прошло лишь несколько секунд, а от её присутствия не осталось и следа. Она исчезла так же стремительно и необъяснимо, как и тот призрачный сохатый, что заманил их в это гиблое место. Лес снова погрузился в вязкую, мёртвую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием коней.

Хокон первым осадил коня у самого крыльца, которое под тяжестью лет и снега опасно вросло в землю. Почерневшие, изъеденные гнилью доски жалобно скрипнули, а просевшая дерновая крыша, казалось, держалась лишь на честном слове и цепких корнях старого мха.

— Посмотрим, кто здесь пригрелся, — негромко бросил он.

Всадники спешились, и тишину леса разрезал отчетливый хруст наста под их сапогами. Бьёрн, не церемонясь, толкнул дверь плечом — та поддалась с долгим, надрывным стоном, впуская незваных гостей.

Внутри царил вязкий полумрак и тяжёлая, колючая сырость. Тусклый свет зимнего дня едва пробивался сквозь крохотное оконце, затянутое мутным, пузырчатым бычьим пузырём. Воздух был пропитан удушливой смесью из едкого дыма, сушёных трав и чего-то прелого, отдающего застойной болотной тиной.

Низкие потолочные балки, лоснящиеся от многолетней копоти, были густо увешаны пучками подсохшего зелья: полынь, зверобой и корявые, похожие на скрюченные пальцы коренья соседствовали со связками вяленых мышей и лягушек. Кое-где, раскачиваясь на сквозняке, зловеще белели птичьи черепа. Вдоль стен громоздились щербатые полки, заставленные глиняными горшками и кувшинчиками с мутным варевом.

В самом сердце хижины, в провале каменного очага, теплился неровный, чахлый огонь. Над ним в чугунном чреве котла булькало нечто густое, источая резкий, дурманящий пар.

У самого пламени, скорчившись, сидела старуха. Она мерно, по кругу водила длинной деревянной ложкой, и это движение казалось бесконечным. Сухая, костлявая фигура была окутана изношенным серым рубищем, а редкие седые пряди выбивались из-под грязного плата, точно паутина.

Когда она медленно повернула голову, блики огня выхватили её лицо. Исчерченное глубокими бороздами, словно старая древесная кора, с хищным крючковатым носом и ввалившимися глазами, в которых мерцал холодный, нечеловеческий блеск, оно пугало своей неподвижностью. Заостренный подбородок и тонкие, потемневшие губы довершали образ существа, которое давно перестало быть частью мира людей, окончательно срастаясь с этим лесом — таким же древним и недобрым.

В памяти Хокона всплыли обрывки пугающих шёпотов, что гуляли по залам замка. Местные жители, крестясь, поминали бэн-лиис — лесную ведьму, знахарку и прорицательницу, чьё имя заставляло замолкать даже самых смелых воинов.

Эринейя.

О ней шла дурная, липкая слава. Шептали, будто она знает язык трав и владеет заговорами, способными как даровать исцеление, так и наслать неизлечимую хмарь. И