Приручая Серафину - Джиджи Стикс

— Ты боишься, что я откушу.

— Ты можешь не совладать с собой, — уголок его рта приподнимается в ухмылке. — Мой член слишком вкусный.

— Теперь я хочу еще больше.

— Ты сплошная беда, знаешь?

— Я хорошая!

Он смеется. Глубоко, бархатисто, от этого звука у меня внутри все трепещет. Когда он бросает взгляд через салон, я замираю. Улыбка делает его мужскую красоту почти невыносимой. Когда он мрачный, резкие черты кажутся почти угрожающими, а когда улыбается, то как будто солнце выходит после грозы.

— Никогда не меняйся, Серафина.

Я хмурюсь.

— Это что значит?

Он берет мою руку и водит большим пальцем по коже, рисуя маленький круг. От его тепла бабочки в животе взлетают стаей.

— Ты прекрасна именно такая, какая есть.

— Даже если я безрассудная?

— Это часть твоего обаяния, — тихо говорит он. — Я только сейчас начал это ценить.

Я ерзаю на сиденье.

— Может, вспомнишь об этом в следующий раз, когда будешь пороть меня, — задница до сих пор как в огне.

Смех Лероя, как бельгийский шоколад: один раз попробуешь, и хочется еще. Хочется нарочно шалить, лишь бы снова его услышать. Он подносит наши сцепленные руки к губам и целует мои костяшки.

— Как найдем Габриэля, убьем Самсона и вычеркнем следующих двоих из твоего списка, я увезу тебя куда-нибудь, где нас точно никто не найдет, и покажу, как сильно ценю этот дерзкий ротик.

Он сворачивает с шоссе к мотелю, спрятанному в стороне от дороги. Одноэтажное здание с безупречно белыми стенами и ящиками розовых цветов под окнами.

— Это что? — спрашиваю.

Он задом въезжает на парковочное место.

— Майк Ферранте живет неподалеку. Отдохнем здесь, а потом навестим его, когда жена уйдет на смену в больницу.

Пульс учащается, кожа стягивается, перед глазами рыжеватый мужик с лысиной, бьет маму по лицу тем самым местом, которое я собираюсь отрезать.

— Откуда ты знаешь расписание?

— Мико.

Он выходит из машины и идет к офису мотеля, я провожаю взглядом его широкую спину. Все веселье, что было в лесу, мгновенно испаряется. В голове только они те твари, что окружали маму. Когда-нибудь я найду тех, кому повезло сдохнуть раньше, чем мы до них добрались, и надругаюсь над их могилами.

Через несколько минут Лерой возвращается, открывает пассажирскую дверь, в салон врывается шум проезжающих машин и порыв прохладного воздуха, выбивая меня из мрачных мыслей.

Я вылезаю, он тут же обхватывает меня за талию и притягивает к своему теплу.

— Пойдем, приведем тебя в порядок, а потом займемся твоими синяками.

Он открывает дверь номера. Чисто, гораздо чище, чем я привыкла. Ни капли того затхлого запаха, который обычно пропитывал мотели и гостиницы, где я убивала цели. Две двуспальные кровати с белоснежным бельем, маленькая кухня и ванная.

Лерой целует меня в макушку, выскакивает за дверь и через минуту возвращается с кожаной сумкой в руке.

— Залезем в джакузи, а потом я займусь ранами на твоей заднице.

Я невольно отступаю назад, сердце раздувается до невозможности. В прошлый раз после секса он устроил мне ванну и завернул в полотенца, будто я хрупкая драгоценность. А теперь еще и раны мои лечить собрался.

Так не бывает. Люди не бывают такими идеальными. Или все-таки бывают?

ГЛАВА 61

ЛЕРОЙ

Серафина послушная, как котенок, пока я опускаю ее в теплую воду и втираю шампунь в волосы. Кофейная краска смывается быстро, мой белокурый ангел возвращается, тот самый, которого я вынес из особняка Капелло.

Грудь наполняется теплом, когда разглядываю ее тонкие черты. Она уже не та невинная девочка, какой я ее считал, — женщина, чья тьма глубже моей.

Вымыв ее, я укладываю на кровать лицом вниз. Обе идеальные половинки задницы потемнели от порки. Толстым слоем наношу охлаждающий гель на горячую кожу. Закончив, она перекатывается на спину, обвивает мою шею руками, а в ее глазах светится что-то немыслимое.

Благодарность, восхищение, нежность — все то, чего человек вроде меня никогда не заслуживал. Если бы не извращенная попытка Капелло превратить ее в машину для убийств, принцесса мафии вроде Серафины никогда бы не пересеклась со мной.

Она бы закончила какой-нибудь университет или вышла замуж за влиятельного типа, жила бы в роскоши и покое. А вместо этого, она в мотеле со мной.

Я целую ее в губы и чувствую, как внутри что-то окончательно переворачивается. Серафина стала моей целью, смыслом. Я сделаю все, чтобы ее защитить.

— Кем ты хотела стать? — спрашиваю я.

Она устраивается у меня на коленях, проводит ладонью по груди.

— Мечтала убить близнецов на глазах у отца, а потом проткнуть его раскаленными кочережками. А что?

— До этого.

Она склоняет голову набок, взгляд уходит куда-то далеко, будто она проваливается в воспоминание.

— Хотела учиться в Cordon Bleu, кулинарной академии.

— Поэтому так ловко орудуешь ножом?

Она кладет голову мне на плечо.

— Я помогала Бьянке на кухне.

— Вашей поварихе?

— Она была женой нашего водителя, Феликса. Он учил меня водить и в ту ночь отвез меня к бабушке…

Ее голос дрожит, она опускает голову, воспоминания душат. Я глажу ее по волосам и злюсь, что не могу вырвать эту боль из нее. Держать в безопасности — мало, когда в ней до сих пор живут те монстры.

Обхватываю ее ноги руками, встаю с кровати, отгибаю одеяло и осторожно укладываю ее на простыни.

— Останься со мной? — тянет меня за руку.

— Так и собирался.

Я ложусь рядом, притягиваю ее к себе.

— Расскажи о Бьянке.

Серафина начинает рассказывать о женщине средних лет, итальянке, которая жила вместе с мужем в крыле для прислуги. Чем дольше она говорит, тем яснее, что именно Бьянка растила ее по-настоящему.

Ее мать больше любила светские приемы и шопинг, чем своих двоих детей. Ну и, конечно, измены Капелло с собственным телохранителем.

— Бьянка была потрясающая, — зевает Серафина. — Она ставила мне маленький столик на кухне, я делала уроки и смотрела, как она готовит. Иногда даже позволяла помогать.

Я медленно рисую круги на ее спине, пока веки не начинают слипаться.

— Хочешь, когда все утихнет, мы ее найдем?

Ее тело мгновенно каменеет.

— Не могу.

— Почему?

— Если папа убил Феликса за то, что тот увез меня той ночью… — она поднимает голову,