Пара - Эли Хейзелвуд

— Коэн? Ты как-то странно реагируешь на эти метки.

— Верно, — говорит он и, хотя вроде бы отступает, оказывается ещё ближе. — Они сделали такую метку на твоей спине?

— Да. Но, может, она уже смылась. — я поднимаю волосы. — Можешь проверить…

— Не делай этого.

Я замираю.

Он тихо выдыхает.

— Эти метки… — он проводит рукой по волосам. Несколько раз открывает рот, прежде чем наконец выдавливает. — Они красивые.

— Красивые? — моё лицо вспыхивает. — Это ведь не то слово, которое ты хотел сказать.

— Нет. — его челюсть напрягается.

— Я могу потереть сильнее. Или заклеить.

— Абсолютно, блядь, нет.

Но в уголках его рта появляется сдержанная, растерянная и обезоруживающая улыбка, которую я, наверное, унесу с собой в могилу. Всё это сплошное безумие. Чтобы отвлечься, я приседаю и поднимаю телефон. Экран треснул.

— Вот. Хочешь перезвонить?

— Это был Лоу. Я напишу ему позже. Скажу, что ты на меня напала.

— Очень правдоподобно. Ты сказал ему, что я исчезла?

— Да. И сразу пожалел. Вампирша требовала новостей каждые десять минут.

— Ты дал ей свой номер или она сама узнала?

— Второе.

Неудивительно. Я смотрю на свои пальцы ног. Несколько секунд изучаю их.

— Можешь, пожалуйста, не рассказывать ей об этом? — я делаю неопределённый жест, подразумевая весь этот… нейрохимический сдвиг. — Она потом мне мозг вынесет.

Коэн скрещивает руки и делает суровое лицо.

— Сомневаюсь, что кто-то, кто регулярно занимается межвидовым сексом, может строить из себя моралиста. И вообще, ей редко нужно что-то спрашивать, чтобы всё понять.

Он прав. Но я чувствую себя… как под лупой. Без защиты.

— Почему тебе стыдно, Серена? — спрашивает он, искренне недоумевая.

— Не знаю. — пытаюсь рассмеяться, но выходит что-то вроде фырканья. — Наверное, проще переживать о том, что подумают другие, чем о… настоящем дерьме.

— Например, о каком?

— Например, о том, что мой отец убил твоих родителей. А ты моих.

Не могу поверить, что всё это умещается ровно в десять слов.

Наше прошлое переплетено навеки. И ещё есть дополнительные причины, почему у нас с ним никогда ничего не получится. Будто нам нужны были ещё какие-то. Но всё это часть запутанного клубка вопросов, который я даже не начинала распутывать.

Сержусь ли я на него за то, что он сделал?

Ненавидит ли он меня?

Злюсь ли я?

Что из всего этого этого вина?

Должна ли я расплачиваться за грехи своих родителей?

Могу ли я простить?

Может ли он?

И есть ли вообще, что прощать?

Он так же растерян, как и я. Не знает, что делать со всеми этими невозможными мыслями. Смотрит на меня беспомощно, с какой-то усталой обречённостью и произносит:

— Ну и парочка, правда?

Я смеюсь.

Глухой, низкий звук, вырывающийся из его груди, тоже можно принять за смех. Мы смотрим друг на друга без осуждения, без страха быть осуждёнными. В этом странном подвешенном состоянии я могла бы провести целое столетие.

— Я бы сделал всё то же самое снова, — бормочет он, не отводя от меня взгляда. — Даже теперь, зная, что причинил тебе боль. И жалею об этом сильнее, чем о чём-либо в своей жизни.

Мы не люди.

Его боль тяжким грузом ложится мне на грудь.

— Я не хочу, чтобы ты… если, глядя на меня, ты видишь Константина, я не хочу, чтобы ты…

— Серена, — он качает головой. — Когда я говорю, что сделал бы всё то же самое, я имею в виду, что через всё я бы прошёл снова, если бы это вновь привело меня к тебе.

Прекрасная мысль, что ошибки наших родителей имеют на нас не больше влияния, чем взмах крыла бабочки.

Что у нас есть выбор.

Что, возможно, у нас ещё не кончилось время.

Слишком красивая мысль, чтобы быть правдой.

Я поднимаю кулаки.

— Правая или левая?

Он фыркает.

— Чёрт с этой дурацкой игрой.

— Ты правда хочешь отказаться от возможности выбрать один из двух призов, каждый из которых имеет неоценимую… эмоциональную ценность…

Он берёт мою левую руку, осторожно разгибает пальцы и, удерживая мой взгляд, подносит ладонь к своим губам и…

— Ай!

— Вот что ты получаешь, — шепчет он, и его губы едва касаются нежного следа укуса, который он оставил. Я стараюсь сдержать дрожь, когда они скользят ниже, к отметке на внутренней стороне запястья. Его глаза становятся странными, когда он делает глубокий вдох.

— Убийца, — пробормотал он. — Ты пахнешь…

— Хорошо? Плохо? Как мокрая собака? Или как жареное тесто?

Он отпускает мою руку, проводит языком по губам.

— Близость. Ты на вкус… как близость.

И я тоже чувствую эту близость.

— Ты выбрал левую. Значит, получаешь премиум-приз…

— Хватит этой ерунды.

— Ладно. Тогда я тебе кое-что покажу. Пойдём.

Он следует за мной в спальню, но когда я тянусь к дверной ручке, он хватает меня за запястье.

— Подожди секунду, — просит он. Голос хриплый, будто в тумане.

— Почему?

— Твой запах здесь… слишком сильный. — ему нужно больше секунды, но всё же он справляется, возвращая себе контроль.

Вести его в свою комнату кажется чем-то грандиозным, почти судьбоносным. Наверное, это глупо. Это ведь не ипотека, оформленная на двоих. Я даже не прошу его быть моим экстренным контактом на занятия спиннингом. Так что то, что я снова задерживаю дыхание, не имеет никакого смысла.

Задерживать дыхание совершенно нелогично.

И всё же я делаю именно это.

Я нервно переплетаю пальцы, пока он осматривает странное, почти крепостное сооружение из подушек, вязаных пледов и стёганых одеял. Всё вокруг мягкое, уютное, плюшевое. Вчера вечером я передвинула кровать в нишу у окна и повесила над ней гирлянду. Ту самую, что, кажется, ещё когда-то оставила Ана. Свет от лампочек тёплый, мягкий, гораздо приятнее беспощадного света потолочной люстры. И, к тому же, в нём