Не убегай - Амина Асхадова

— Мурад… пожалуйста…

— «Пожалуйста», — я иронично усмехаюсь. — Вот, как ты заговорила…

Я поджигаю ее паспорт, и пламя быстро начинают пожирать бумагу.

Страницы паспорта вспыхивают моментально, и Адель резко бросается вперед.

— Нет!

Она хватает меня за руку, пытается вырвать документ, но огонь уже жадно пожирает страницы.

Забавное зрелище.

— МУРАД!

Жар касается пальцев, но было бы удивительно, если бы я почувствовал боль. Я бы даже хотел почувствовать ее, но после всего унижения, что я испытал после просмотра забавного кинофильма на собственной свадьбе, мне на все это похуй.

Хоть режьте меня сейчас — похуй.

Огонь уже разрастается, страницы темнеют, сворачиваются.

Жар касается пальцев.

Горячо, наверное.

— Не-е-ет!

Адель впивается в мою руку, пытаясь дотянуться до паспорта, но я поднимаю руку выше.

Если бы она так тянулась ко мне раньше, как тянется сейчас в попытке спасти паспорт…

— Остановись! Отдай, отдай!..

Ее грудь быстро поднимается и опускается, белые кудри касаются моей кожи, и на секунду мне кажется, что если я сейчас наклонюсь чуть ниже, просто уткнусь лицом в ее волосы и вдохну их аромат, то снова хоть что-то почувствую.

И ее запах действительно ударяет в голову сильнее любого алкоголя. Вкусный. Мой.

Я жадно втягиваю воздух, словно не дышал вечность, пока паспорт в моей руке уже почти расплавился.

— Мурад! Отдай! Отда-ай!

— Забирай… — хриплю с усмешкой.

Я разжимаю пальцы, когда от паспорта остается один обугленный хлам, и его клочки падают на пол.

Адель тут же опускается следом, хватает их, будто еще можно что-то спасти, и со слезами смотрит на то, что осталось от ее паспорта.

Хуйня осталась, а не паспорт.

Я медленно расстегиваю еще одну пуговицу на рубашке, чувствуя, как под кожей все кипит, и смотрю на нее сверху вниз, понимая, что теперь ей некуда бежать.

— Что ты наделал?! — ее голос звучит почти истерично.

— Забавно, — шиплю я, опускаясь на ее уровень. — Трахалась с футболистом ты, а наделал — я.

Она смотрит на меня снизу вверх, и в ее глазах такое отчаяние, что это еще раз подтверждает.

Трахалась.

Она трахалась с ним.

— Встань и скажи, что это не так. Скажи, что не трахалась.

Адель со злостью поджимает губы и, собирая паспорт по обуглившимся кускам, бросает:

— Я ничего не буду доказывать!

Не будет она доказывать…

Вот как…

Она даже не успевает понять, что происходит, когда я поднимаю ее с пола за шею и резко прижимаю к стене.

Ее спина ударяется о стену, а изо рта вырывается испуганный крик.

— Ох!

Одному богу известно, откуда у меня столько силы, ибо я ее тоже не чувствую — эту силу.

Не чувствую, как можно, а как нельзя.

Да и похуй мне, если честно…

Адель такая… слишком легкая…

Слишком хрупкая…

— Пусти!

Под моими пальцами бешено бьется жилка на ее шее, и это… сладко, ибо ее сердце бьется как сумасшедшее.

Она хватает меня за запястье, пытается оттолкнуть, но хуй там был…

Я наклоняюсь чуть ближе и шумно втягиваю воздух у ее шеи, пока она хрипит.

Запах ее кожи бьет в голову.

— Ты меня задушишь…

— Задушу, — шепчу в ответ. — Это лишь малое, что я с тобой сегодня сделаю… дорогая жена…

— Мурад!..

Я на секунду утыкаюсь носом в изгиб ее шеи и делаю глубокий, шумный вдох, словно этот воздух может хоть немного остудить тот пожар, который бушует у меня внутри.

Но становится только хуже.

— Я уничтожил твой билет в один конец. Ты никуда не улетишь, Адель. Ты сдохнешь здесь. Рядом со мной.

— Ненавижу тебя! Ненавижу!

— И похуй…

Адель начинает биться в моих руках, но, один хер, я ничего не чувствую, даже когда она дергается еще сильнее, на последнем издыхании.

И это ебучее сопротивление окончательно выбивает из меня остатки терпения, особенно, когда ее ногти впиваются в мою шею, царапая и оставляя на ней жирный кровавый след.

Звук пощечины выходит сухим и громким.

Я не чувствую ладонь и количество силы, которую приложил. Я ничего не чувствую, но без пальто мне становится легче дышать.

Мне нравится… без пальто…

Адель резко дергается и наконец замирает в моих руках.

— Расскажи, какая боль на вкус, — прошу ее. — Расскажи, Адель. Ибо я ничего не чувствую.

Красноречивым ответом мне являются ее слезы и кровь на губе, потому что на моем пальце обручальное кольцо и силы килограмм под сто.

Ее тело обмякает.

— Лучше бы ты сбежала, как и собиралась сделать, — цежу ей в макушку. — Зря ты осталась. Зря Эльман тебя поймал, суку…

Я резко разжимаю ладонь, и Златовласка падает на пол у стены, тяжело дыша, пытаясь понять, что только что произошло.

Но роскошь закончилась.

Слишком поздно для роскоши.

— С твоим отцом я договорился, и сюда никто не приедет.

Она всхлипывает, а у меня ярость клокочет в горле, требуя выхода.

Я наклоняюсь и подхватываю ее безвольное тело, чувствуя, какая она легкая и слабая по сравнению с той бурей, что рвет меня на части.

— Нет! — визжит она.

— Да, — цежу сквозь зубы. — Раздевайся и покажи, чему ты научилась со своим ебырем.

Я перехватываю ее сильнее и бросаю на кровать, а сам дышу, пытаясь хоть немного унять этот чертов шторм внутри, но становится только хуже.

При виде ее беспомощности становится только хуже.

— Ты задолжала мне брачную ночь, дорогая жена.

Я сдираю с себя рубашку через голову. Пуговицы летят к херам, и мне плевать. Плевать на все, кроме одного — этой ночью она поймет, чьей женой она стала.

Глава 59

— Ты задолжала мне брачную ночь, дорогая жена.

Я сдираю с себя рубашку через голову. Пуговицы летят к херам, и мне плевать. Плевать на все, кроме одного — этой ночью она поймет, чьей женой она стала.

Адель забилась в угол кровати и смотрит на меня так, будто я ебучий монстр.

Может, так оно и есть.

Может, я и есть тот самый монстр, которым меня решила сделать жизнь.

Ее голубые глаза огромные, мокрые, в них плещется ужас пополам с ненавистью.

Правильно.

Ненавидь.

Я и есть монстр.

Я стою над ней, тяжело дыша, и чувствую, как внутри этот долбаный ураган лишь набирает обороты. Грудную клетку разрывает от адреналина, от ярости и от того дерьма, что она даже не пытается отрицать.

— Не надо… — шепчет она.

Ее чистые светлые волосы, по которым я тащился как полный уебан, разметались по подушке длинным веером, а платье сбилось, открывая длинные ноги, которые я