Не убегай - Амина Асхадова

Представлял, как буду касаться ее.

Целовать.

Чувствовать.

А теперь нихуя не чувствую.

Кроме одного — звериной, первобытной потребности доказать, что она моя.

— Не подходи, — голос у нее дрожит, срывается. — Мурад, не смей…

Златовласка пятится по кровати, забивается в угол у изголовья и поджимает ноги. Пытается прикрыться платьем, но это как пытаться остановить поезд голыми руками — также саморазрушающе и бесполезно.

Я опускаюсь на кровать коленом, продавливая матрас. Адель дергается, пытается отползти, но я хватаю ее за щиколотку и под ее жалобный писк дергаю на себя.

Я нависаю сверху, фиксируя ее бедра своими. Чувствую, как подо мной бьется ее тело — живое, горячее, отчаянно сопротивляющееся.

— Мурад… не надо, прошу…

— Что именно тебя не устраивает? — слышу свой голос, хриплый, как будто чужой. — Секс со мной?

Она мотает головой, всхлипывает.

— Я… я не хотела…

— А с ним хотела? — я нависаю сверху, фиксируя ее бедра своими. — С этим выдроченным футболистом хотела?

— Нет! — она бьет меня кулаками в грудь. Слабо, почти по-детски

Нет…

— Отпусти! — она вцепляется ногтями мне в грудь, царапает, оставляет красные полосы. — Ненавижу! Слышишь?! Ненавижу!

Я усмехаюсь.

— А мне похуй.

Рву подол платья. Ткань трещит, обнажая ноги — длинные, гладкие, красивущие, блядь... Она брыкается, извивается, пытается вырваться, но я тяжелее раза в два.

— Не смей! — она пытается прикрыться, но я отвожу ее руки в стороны.

Ткань сползает, открывая грудь.

Твою мать.

В просвете показывается нежная, молочная кожа. Во рту пересыхает, а в паху — наоборот, тяжелеет от дикой, нерастраченной злобы.

Я сглатываю.

Пульс долбит в висках так, что темнеет в глазах. У нее идеальная грудь. Тяжелая, настоящая, с широкими ареолами и напряженными сосками, которые смотрят прямо на меня.

Я накрываю ее ладонью.

Горячая, упругая, а под ней бешено колотится сердце — часто, испуганно, как у пойманной птицы.

— Красивая, — выдыхаю я, и это слово вырывается помимо воли.

Сжимаю сильнее. Чувствую, как сосок твердеет под пальцами, как по коже бегут мурашки. Она не может это контролировать.

Я наклоняюсь и беру ее в рот.

Адель рвано, почти судорожно выдыхает. Пытается оттолкнуть меня за плечи, но пальцы только скользят по коже, не находя опоры. Я втягиваю в себя сосок, жадно, почти зло, провожу языком по набухшему кончику, и слышу, как ее дыхание сбивается окончательно.

— Мурад!

Кусаю ее, мну. Слишком сильно — она вскрикивает, дергается, но я не отпускаю. Довожу языком, сглаживаю боль, и она обмякает, отворачивая лицо.

— Смотри на меня, — рычу я, перехватывая ее руки и зажимая над головой. Одной ладонью держу оба запястья — и хер она вырвется.

Адель мотает головой.

Отворачивается к стене.

Сжимает зубы так, что желваки ходят.

— Смотреть на тебя? — выплевывает сквозь слезы. — Да я лучше ослепну, чем буду смотреть на тебя!

В груди взрывается очередная порция адреналина.

Я рву трусы одним движением. У нее простые кружевные трусы, без пошлости, как у простой девчонки, которую явно не учили раздеваться перед мужиками. Только она уже раздевалась. И нихуя этого не отрицает.

Хлопок трещит по шву, обнажая то, что должно быть моим с сегодняшней ночи. То, что она отдала какому-то выдроченному футболисту.

Она пытается свести ноги, но я не даю. Развожу коленом, разглядываю.

Аккуратная полоска волос.

Розовая, влажная плоть между ног.

Адель дрожит и всхлипывает, сжимая простыню побелевшими пальцами.

— Пожалуйста… — шепчет.

Я провожу пальцами по складкам и ввожу сразу два пальца, без предупреждения. Внутри нее узко, и Златовласка охает. Пытается свести ноги, но я развожу их коленом и вклиниваюсь между бедер. Она царапает меня где попало — по груди, плечам, животу, но я даже не чувствую.

Нихуя не чувствую.

Кроме одного — дикого, первобытного желания войти в нее. Взять. Забрать. Отметить как свою территорию.

Я наклоняюсь к ее шее, но не для того, чтобы целовать — нет. Просто втягиваю воздух, шумно, жадно. От нее пахнет страхом, потом и чем-то сладким. Цветами, что ли. Неважно…

— Хочешь нас сравнить, Златовласка? У кого хуй больше?

В ее глазах — молчаливый и отчаянный вызов. Она не сдается. Борется до конца.

Хорошо…

Так даже интереснее…

Одной рукой я все еще держу ее запястья, второй тянусь к своим штанам. Дергаю пуговицу, молнию, спускаю все вниз вместе с боксерами. Обхватываю член рукой — твердый, пульсирующий, готовый, и ее глаза расширяются еще сильнее.

В них проскальзывает ужас.

Она понимает, что сейчас будет.

Понимает, что не остановит.

— Нет… — шепотом. — Пожалуйста… только не так…

— Смотри на меня, — приказываю я. — Когда я войду в тебя, ты будешь смотреть на меня.

Я раздвигаю ее ноги шире. Упираюсь головкой во влажный вход — она мокрая. Тело защищается, смачивает, чтобы было меньше боли. Инстинкт.

Я вхожу резко. Одним толчком. На всю длину.

Прорываюсь сквозь узкое, невероятно узкое тепло. Чувствую, как ее стенки с трудом раздвигаются, как она выгибается подо мной дугой и зажмуривается.

— Ох!

Я замираю внутри.

Там тесно. Горячо. Мышцы сжимаются конвульсивно, пытаясь вытолкнуть, но я уже там. Уже внутри. Уже сделал ее своей.

— Больно? — спрашиваю хрипло, сквозь зубы и адскую тесноту. — Теперь я буду спокоен. Теперь ты моя, Адель.

Она не отвечает. Только дышит рвано, часто, вцепившись зубами в свою руку, чтобы не закричать. Отвернувшись к стене, смотрит в одну точку.

Мне должно быть хреново?

Похуй.

Я начинаю двигаться.

Сначала медленно, потому что внутри нее тесно. Она скулит сквозь зубы и вжимается в кровать, пока я держу ее за бедра мертвой хваткой.

Я ускоряюсь.

Вбиваюсь в нее жестче, глубже, ритмичнее. С каждым толчком входя почти до упора и снова возвращаясь. Чувствую, как внутри мокро, горячо, тесно. Как она сжимается, сопротивляется и не пускает.

Она вздрагивает в такт моим движениям.

Тихо, скупо, отвернувшись в сторону.

Я наклоняюсь к самому уху и спрашиваю:

— Чувствуешь? — выдыхаю. — Чувствуешь, кто твой муж?

Она молчит. Только всхлипывает глухо, прикусывая губу до крови.

Я резко переворачиваю ее на живот. Она не сопротивляется — сил уже нет. Только обмякает, утыкаясь лицом в простыню. Приподнимаю ее бедра, вхожу сзади.

Глубже.

Еще глубже.

Она приглушенно вскрикивает, вдавившись лицом в подушку. Пальцы впиваются в простыню, скручивают ткань в узлы.

Я двигаюсь резко, зло, ритмично. С каждым толчком чувствуя, как внутри нарастает это гребаное напряжение. Как член пульсирует, требуя разрядки. Как в глазах темнеет от животного, первобытного накала.

Она поскуливает.

Тихо, жалобно, как подбитый зверек. Смирилась. Поняла, что бесполезно. Просто лежит и терпит, пока я