Попаданка. Замуж по принуждению - Юлий Люцифер

Не только про его дом.

Про очень многое.

Про людей, которых легче держать, если они стыдятся собственного живого выбора.

— А если любовь тоже клетка? — спросила я почти шепотом.

Он повернулся ко мне.

Наконец.

И вот это уже было трудно выдержать.

Потому что в его взгляде не осталось ничего закрытого.

— Тогда она должна хотя бы быть выбранной, — сказал он тихо. — А не навязанной как долг.

Проклятье.

Вот именно поэтому рядом с ним становилось все хуже и все лучше одновременно.

Потому что он не говорил красиво ради красоты.

Он брал самую жесткую суть и называл ее прямо.

Я опустила взгляд на свои руки.

Пальцы были сцеплены слишком крепко. Я расслабила их сознательно.

— И вы думаете, у нас есть шанс на “выбранную”, — сказала я, — после всего, с чего это началось?

Он не ответил сразу.

И я уже ждала какого-нибудь честного, но мучительного “не знаю”.

Но он сказал другое.

— Шанс есть только после того, как все остальное оказалось недостаточно сильным, чтобы нас остановить.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что да.

Да.

Алтарь не остановил.

Ненависть не остановила.

Контур не остановил.

Страх не остановил.

Правда про чудовище не остановила.

Камень не остановил.

Что тогда вообще могло?

— Это ужасный аргумент, — выдохнула я.

— Знаю.

— И очень убедительный.

— Тоже знаю.

Я не выдержала и все-таки посмотрела на него.

— Вы сегодня возмутительно осведомлены.

— Тяжелый день.

— У вас каждый день тяжелый.

— Но не каждый заканчивается тем, что ты сидишь здесь и задаешь мне такие вопросы.

Вот.

И снова.

Все то же движение к правде, от которого уже невозможно отвернуться без потери лица даже перед самой собой.

Я встала первой.

Не потому, что хотела уйти.

Потому что сидеть дальше напротив него и говорить так тихо становилось уже слишком опасно для здравого смысла.

Подошла к высокому окну. За стеклом двор лежал в ночи. Темный, влажный, после недавнего дыма. Дом будто прислушивался к себе изнутри. Как раненый зверь, который уже знает: смертельного удара не будет, но жить придется с новым шрамом.

— Я все еще злюсь на вас, — сказала, глядя в темноту.

— Знаю.

— На алтарь. На ложь. На то, как вы решали за меня. На то, как чуть не умерли сегодня у камня. На то, как вообще умеете превращать любой разговор в невыносимую честность.

— Последнее особенно страшно.

Я фыркнула.

Невольно.

— Не перебивайте.

— Молчу.

— И я все еще не простила половину из этого.

— Понимаю.

— И не хочу, чтобы вы думали, будто один поцелуй и несколько правильных слов все это отменяют.

На этот раз он ответил уже серьезно:

— Не думаю.

Я повернулась.

Он стоял теперь в нескольких шагах, уже не в кресле.

Тоже встал.

Тоже подошел ближе, пока я смотрела в окно.

Конечно.

— Тогда почему вы выглядите так, будто знаете что-то, чего не знаю я? — спросила я.

Он остановился напротив.

— Потому что знаю одно.

— Что?

Пауза.

Потом:

— Что, несмотря на все это, ты здесь.

Удар.

Точный.

Снова.

Потому что да.

Я здесь.

Не ушла.

Не отвернулась.

Не заперла дверь.

Не вычеркнула его после правды о чудовище, о доме, о прошлом, о матери, об отце.

Я все еще здесь.

И это, пожалуй, было главным фактом нашей ночи.

Ночь без масок.

Да.

Потому что главное уже не спрятать ни за долг, ни за обиды, ни за прошлое.

— Вы тоже, — сказала я тихо.

Он чуть наклонил голову.

— Что?

— Вы тоже все еще здесь. После того как можно было снова уйти в свою ледяную крепость, спрятаться за совет, приказать мне отдыхать и сделать вид, что мы поговорим когда-нибудь потом.

Уголок его рта дрогнул.

— Я подумывал.

— Верю.

— Но не смог.

Воздух между нами опять стал плотнее.

Только теперь уже не от невысказанного.

От слишком сказанного.

Я вдруг поймала себя на том, что смотрю на его руки. На шрам у запястья. На линию плеч. На лицо, уже знакомое мне и с маской, и без. На то, как в нем смешались сила, усталость, вина и эта невозможная для такого человека осторожность рядом со мной.

Цена желания.

Да.

Но, возможно, не только его.

Моя тоже.

Потому что каждое движение к нему требовало отказаться от привычной защиты — злиться первой, шутить раньше, кусать до того, как станет страшно.

И в этом была своя бездна.

— Кайден, — сказала я.

Он ответил сразу:

— Да?

Я подошла на шаг ближе.

Совсем немного.

Но уже без попытки скрыть, что это именно шаг к нему, а не случайность пространства.

— Я не хочу сегодня говорить “любовь”, — призналась честно. — Не потому что не понимаю, к чему все идет. А потому что это слово в этом доме слишком долго было либо ловушкой, либо оправданием для чужих жертв. Я хочу сначала увидеть, что мы умеем быть живыми без его красивого прикрытия.

Он смотрел так внимательно, что стало трудно дышать.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Вот и все.

Без обиды.

Без давления.

Без “ты боишься”.

Просто принял.

И, возможно, именно это окончательно разоружило.

Потому что он не требовал назвать то, что между нами уже было.

Не загонял в рамку.

Оставлял мне право прийти к слову самой — если вообще когда-нибудь.

— Но, — продолжила я, и он не перебил, — это не значит, что я не чувствую.

На этот раз он все же прикрыл глаза на секунду.

Очень коротко.

Но я увидела, как тяжело ему далась даже эта пауза.

— Я знаю, — сказал он тихо.

— И это не значит, что вы мне безразличны.

Он открыл глаза.

Темные. Тихие. Совсем без защиты.

— Я знаю.

— И это не значит, что если вы снова полезете под удар вместо того, чтобы подумать, я не задушу вас собственными руками.

Вот тут уголок его рта все-таки дрогнул.

— Это я тоже знаю.

Проклятье.

Я все-таки усмехнулась.

Коротко.

И именно в этот момент, кажется, что-то окончательно легло на место.

Не потому что мы все решили.

Наоборот.

Потому что впервые не пытались решить слишком быстро.

Ночь без масок оказалась не про громкие признания.

Про то, что двое могут стоять друг напротив друга в полной правде, не требуя немедленно назвать все по имени.

И, наверное, это было даже ценнее.

— Идите ко мне, — сказал он вдруг.

Я моргнула.

— Что?

— Не в смысле… — Он осекся, и это было почти комично на фоне того, каким несгибаемым он обычно выглядел. — Сюда. Ближе. Ты дрожишь.

Проклятье.