Между жизнью и смертью - Жаклин Кот

Затем слышу звуки, которые так ждала: щелчок закрывающейся двери, а за ним глухие шаги.

Скатертью дорога.

Высовываю голову из-под меха, радуясь глотку свежего воздуха. Может, мне и правда стоит принять ванну.

К черту — слишком много возни.

Кроме того, у меня есть дела поважнее. Снова принимаюсь обводить взглядом лозу, вырезанную на столбике в семнадцатый раз за день.

— Попутный ветер нам бы точно не мешал. Попутный ветер нам бы точно не мешал. А мы будем держаться вместе, — напевает незнакомую шанти28 пожилая горничная, хлопоча в моей комнате. Она смахивает пыль с высокого комода, покачивая бедрами из стороны в сторону. Несмотря на возраст, она удивительно проворна.

Никогда раньше не видела эту горничную.

Не знала, то ли дело в ее возрасте, или в причудливых манерах, но что-то в ней напоминает мне Эзру. Возможно, всё дело в этом крысином гнезде из седых волос, сооруженном у нее на голове. Возможно, именно отсюда и возникла проблема с нашествием грызунов в замке.

Наблюдаю за ее работой, представляя, что снова дома, в хижине, и смотрю, как Эзра готовит одну из своих настоек.

Она откладывает метелку для пыли и подходит к кровати, ее скрюченные артритом пальцы подхватывают с тумбочки нетронутый поднос.

Она продолжает напевать, неся поднос к своей деревянной тележке.

— Ох, еще стаканчик виски нам точно не во вред. Еще стаканчик виски нам точно не во вред. Еще стаканчик бурбона нам точно не во вред. А мы будем держаться вместе.

Резко сажусь, широко распахнув глаза.

— Что Вы только что сказали?

Правый уголок ее губ слегка дергается вверх, она встречается со мной взглядом и пропевает строчку с вопросительной интонацией:

— Еще стаканчик виски нам точно не во вред?

— Да, а потом Вы сказали бурбон, — твердо заявляю я.

— Что ты, моя дорогая, — нарочито громко восклицает она, качая головой. — Я и слова-то такого не знаю.

Она подходит к камину, подбрасывает еще пару поленьев, и снова начинает петь.

С подозрением наблюдаю за ней.

Разворошив огонь, она подходит к балконным дверям, хватается за ручки и небрежно распахивает их в такт последней ноте своей песни, словно это какой-то грандиозный финал. Она замирает на месте и смотрит вдаль, словно принимает овации восторженной публики, ожидая, когда зрители потребуют выхода на бис.

В открытые двери врывается прохладный ночной воздух, напоминая мне о приближении зимы. Глубже зарываюсь в меха, гадая, не пытается ли она заморозить меня насмерть — учитывая, что она работает на Аркина, звучит вполне логично. Покушение номер три: смерть от рук пожилой горничной.

Подхваченные ветром, пыльно-розовые шторы, собранные по краям балконной двери, внезапно оживают. Они напоминают мне две тканевые руки, размахивающие в замысловатом, развевающемся танце, словно творят заклинание.

— Вы не могли бы их закрыть? На улице сегодня довольно холодно и ветер слишком сильный, чтобы оставлять двери открытыми, — заявляю своим официальным тоном из серии «это не просьба».

Она поворачивается ко мне с невозмутимым видом.

— Да, немного ветрено. Но мы, отошедшие от дел мореплаватели, любим такие ночи. Они напоминают мне о моей молодости. К тому же, разве Вы этого не чувствуете?

Вскидываю бровь.

— Не чувствую чего?

— Богиня Судьбы вершит свои дела, — она подмигивает мне своими глазами цвета штормового моря. Затем упирает руки в боки, оглядывает комнату с удовлетворенным вздохом: «я только что тут убралась», и ковыляет к своей тележке.

Пока она катит ее к выходу, снова начинает петь ту же самую шанти.

— Попутный ветер нам бы точно не мешал. Попутный ветер нам бы точно не мешал.

И прямо перед тем, как дверь закрывается, я слышу:

— А мы будем держаться вместе.

Со вздохом откидываюсь на кровать и пялюсь на балконные двери. Понимаю, что, будучи бессмертной, насмерть мне не замерзнуть. Но это не значит, что я не околею. Представляю себя в виде кубика льда размером с Сейдж. Фыркнув, решаю, что мне всё-таки придется встать и закрыть двери… когда-нибудь.

Взгляд возвращается обратно к лозе.

Нечто серо-черное влетает в балконные двери со скоростью пушечного ядра. Резко сажусь, распахнув глаза, и гадаю, не напали ли на нас. Что бы это ни было, оно врезается в стену, истерично хлопая крыльями, в воздух взмывает облачко перьев.

Крылья? Перья?

Заглядываю за край кровати и вижу крупного ворона, который, хлопая крыльями, бьется на полу — разлетевшиеся вокруг него перья образуют некое подобие ореола.

Он ранен?

Птица напоминает ту, что я видела в день похорон Калеба. Тот самый ворон, который пытался напасть на меня, когда мне казалось, что лес горит.

Он перестает барахтаться, начинаю уже думать, что он мертв.

Но тут ворон поднимает голову и вскакивает на лапы, а затем склоняет голову набок, глядя вверх, его маленький черный глаз двигается и фокусируется… на мне.

Его грудь тяжело вздымается и опускается, бешено колотясь. Какое-то мгновение мы просто смотрим друг на друга. Внутри начинает нарастать странное ощущение — то, что я могу описать только как внутреннее чутье — предчувствие того, что мы с этим вороном… что мы знакомы. И я понимаю, что это звучит безумно, но что в последнее время вообще поддается логике в моем мире?

Ослепительная вспышка света вырывается из ворона, и мне приходится закрыть глаза руками.

Слышу, как хлопают его крылья.

Слышу, когда взмахи крыльев прекращаются.

Яркий свет вспыхивает еще раз с такой силой и интенсивностью, что даже сквозь прижатые к лицу ладони мне кажется, будто рождается звезда.

Волосы на затылке встают дыбом, и вовсе не от страха, а из-за переполняющего чувства, растущего в моем бешено бьющемся сердце.

По щекам начинают катиться слезы, а затем теплые, мягкие руки осторожно касаются моих запястий и мягко разводят их в стороны.

— Сейдж, — раздается тихий, знакомый голос. Голос, который я больше никогда не надеялась услышать снова.

Медленно открываю глаза.

Ярко-голубые глаза, ясные, как летнее небо, встречаются с моими.

Я всхлипываю.

— Калеб?

— Собственной персоной! — лучезарно улыбается он.

Одариваю его долгим, пристальным взглядом, прежде чем броситься к нему, обвивая руками его шею и едва не повалив обратно на пол. Его крепкие руки прижимают меня к себе. Наши тела дрожат, словно два маленьких листочка — последние оставшиеся на ветру за миг до того, как поцелуем зимы