Академия Высших: выпускники - Марта Трапная

Может быть, сказала она себе, ты поймешь, когда станешь невестой. Сима усмехнулась. Мысль была дикой и нелепой. Она станет невестой? Что за чушь? Она никогда не станет невестой! А почему, собственно, чушь? Сима задумалась и чем дольше думала, тем более странной ей казалось свое отношение к собственному браку. Она была абсолютно уверенна, что никогда не выйдет замуж. Но почему? На чем строилась эта уверенность? Непереносимость мужчин? Вроде нет, никакого отвращения Сима к ним не испытывала. Даже делила на симпатичных и не очень. Сама идея жить с кем-то у нее тоже не вызывала протеста. Секс? Определенно, она знала, что это такое, хотя прямо сейчас никакого желания заняться сексом не ощущала. Тогда почему? Что-то было не в порядке в ее прошлом? Может быть, ее обидел кто-то, кого она любила? Сима ухватилась за эту мысль, как за ниточку. Она ведь определенно кого-то любила. Сима даже помнила это чувство – вернее, много-много разных чувств: от разрывающей сердце нежности до безграничного безоблачного счастья. Она точно знала, что кого-то любила. Вот только не знала, кого. И где он сейчас. И что с ними случилось, раз они не вместе?

Глава 6. Вперед, за дело!

Эту планету надо было уничтожить экологично. Если, конечно, можно представить экологичное уничтожение планеты, под завязку набитую ядерными отходами. Мурасаки представлял.

Планета неторопливо наворачивала спираль за спиралью, падая в свое солнце. И прямо сейчас Мурасаки испытывал непреодолимое желание оказаться на ее месте, причем изрядно ускорившись. Но вместо этого он просто лежал на ее поверхности, прямо на горячем спекшемся песке и смотрел в небо. От песка нещадно фонило. При желании на этой планете все еще можно было найти более безопасные места, но Мурасаки не хотел. Все, чего он хотел, – сгореть во вспышке сверхновой. Быстро, ярко и болезненно. Может быть, тогда бы ему стало легче. Но не факт. Так больно ему не было даже тогда, когда упаковывали вещи Сигмы. А он-то думал, что больнее быть не может. Может. И он даже может терпеть эту боль. Неизвестно как долго, но может. Что ж, если терпение закончится, вспышку сверхновой он всегда сможет устроить. Но тогда Сигма останется одна. Совсем одна. Там, в могильнике, с пробуждающимися древними силами. Этого он не мог допустить.

Как любой Высший, Сигма почувствует, когда Древние окончательно проснутся. И они тоже ее почувствуют. Для них, бесплотных, она будет руками. Желанной добычей. И очень-очень легкой.

Мурасаки не говорил об этом с Констанцией Маурицией, потому что она ничего не знала по этому поводу. А он знал. В ту ночь, когда они восстанавливали печати, он чувствовал нечто, исходящее из черной воронки, ощущал тот странный ритм, и его тянуло туда, внутрь, к источнику этой пульсации. Это как стоять на краю крыши. Если долго смотреть вниз, обязательно покачнешься. Высота манит так же сильно, как смерть. Может быть, в этом их различие с Конструкторами? Их не манят высокие крыши, глубокие моря, пожары, радиоактивные планеты… смерть. Им нравятся другие вещи.

В ночь восстановления печатей, между ним и спящими Древними, было очень много преград. И все равно он слышал их зов, ощущал странную тягу к ним. Наверное, иначе не получилось бы восстановить печати. Но что бы он сделал, если бы между ними не было ничего и никого? Стал бы их послушной марионеткой. Или даже что-нибудь похуже. В любом случае, ничего хорошего его бы не ждало. А Сигму ждет. И он не может ее бросить. Но она отказывается говорить с ним, вспоминать его. Верить ему. Совсем как тогда, когда Констанция поставила их в пару.

Мурасаки вспомнил, как пришел утром к Сигме, а она облила его кофе и выставила за дверь. Она не хотела его видеть. Да и он не очень-то жаждал быть привязанной к какой-то там девочке, зависшей между первым и вторым курсом. Пусть даже очень умной и красивой. Мурасаки вздохнул. Жаль, что сейчас Сигма не подошла к зеркалу. Ему хотелось увидеть ее. Какой она стала? Что с ее прической и цветом волос? Какие у нее глаза? А взгляд – все тот же жесткий, пронизывающий не хуже потока гамма-частиц, шныряющих сейчас по его телу? Он скучал. Он ужасно, ужасно, ужасно скучал по ней. И боялся за нее. И любил ее. И он не мог ее бросить там одну. Даже если она его не помнит, не хочет помнить, не верит в его существование, он должен найти способ объяснить ей, что происходит. Он больше не сможет ее терять. Потому что сейчас он действительно ее потеряет. Если опоздает.

Но больше нельзя являться к ней вот так, без подготовки, на крыльях надежды и любви. Но как готовиться? К чему? Мурасаки вздохнул и посмотрел не небо. Небо молчало, как обычно. Все почему-то молчат, когда у Мурасаки появляются вопросы.

Мурасаки снова и снова перебирал слова Констанции о могильниках. Почему она так напирала, что связь будет только ментальной? Потому что его первой мыслью был портал, и Констанция об этом знала? А ведь его первой мыслью действительно был портал. Попробовать? Но для этого ему нужны хотя бы какие-то характеристики мира. Как он успел понять, информация о могильнике была не просто закрытой, – ее не было нигде, кроме как в головах у кураторов. Но туда соваться он не хотел, ему хватило Констанции.

Самые точные характеристики могла бы дать Сигма. Но для этого с ней надо поговорить, а она не хочет. Хотя… Мурасаки, какой же ты придурок! Говорить не обязательно! Можно ведь побыть с ней. Посмотреть, на мир ее глазами. Он не мог читать ее мысли, но мог слышать ее голос, видеть то же, что и она. Да, это будет выглядеть как подсматривание, но… Мурасаки улыбнулся. Сколько раз они подсматривали друг за другом, когда думали, что второй слишком занят, чтобы это заметить? Может быть, получится понять, почему Сигма так упорно твердит, что не помнит его, совсем не помнит. Ведь она помнит, но эти воспоминания не лежат на поверхности. Что ж, значит, надо двигаться маленькими шагами, да? Может быть, воспоминания о нем спрятаны так же глубоко, как и о том, кто она такая. А кто она такая сейчас?

Мурасаки вспоминал, что видел перед собой. Не так уж много. Ничего такого, чтобы понять, кто такая Сигма сейчас. Чем занимается.