Развод. Формула катастрофы - Елена Валерьева

Формула катастрофы проста: достаточно одного неверного коэффициента. Вопрос только в том, чья это будет катастрофа. Моя? Ее? Или та, что случится, когда два человека, наученные болью, вдруг поймут, что могут не только разрушать, но и... создавать?

Я не знал ответа. Но впервые за долгое время мне захотелось его узнать. Не просчитать, не спрогнозировать — именно узнать. Как открывают книгу, которую никто до тебя не читал. Как смотрят на картину, смысл которой не очевиден с первого взгляда. Как слушают музыку, которая не подчиняется привычной гармонии.

Я вернулся к работе. Открыл файлы, проверил цифры, набросал тезисы для презентации. Рука двигалась быстро, уверенно, профессионально. Но где-то на периферии сознания, за цифрами и графиками, жила мысль об этой женщине. О ее туфлях. О ее взгляде. О ее формуле.

«Я вообще смелая».

Да, Анна. Смелая. Но готова ли ты к тому, что смелость — это не только называть начальника гранатом? И кокосом. Смелость — это быть готовой к последствиям. К тому, что, войдя в мою жизнь, ты уже не сможешь из нее выйти. Не потому, что я не отпущу. А потому, что такие, как мы — сломанные, собранные заново, склеенные из осколков — узнают друг друга. И уже не могут пройти мимо.

Я усмехнулся своим мыслям. Слишком поэтично для человека, который годами доказывал, что эмоции — это лишние переменные, засоряющие уравнение. Но сегодня, глядя на золотую реку, на луч солнца, прорвавшийся сквозь серость, я позволил себе эту слабость.

Понедельник. Через два дня.

Я буду ждать.

Через час, когда я уже был в конференц-зале, объясняя инвесторам стратегию развития, мой телефон вибрировал. Сообщение от Лены:

«Артем, я забыла сказать. У Анны сегодня был последний разговор с мужем. Он заблокировал ее карты. Она пришла на собеседование с последними деньгами в кармане. Если она вам подойдет — не тяните с оформлением. Ей не на что жить. И еще... она не знает, что я вам это пишу. Не говорите ей, пожалуйста».

Я прочитал сообщение, и внутри что-то сжалось. Заблокировал карты. Оставил без средств. С двумя детьми. И она при этом пришла на собеседование, улыбалась, шутила про таксиста, защищала свои туфли.

Я поднял глаза на инвесторов, которые смотрели на меня в ожидании продолжения презентации. Я улыбнулся — той самой улыбкой, которая стоила мне миллионов — и продолжил:

— Как я уже говорил, наша новая стратегия предполагает агрессивный рост в сегменте финтех-решений. Ключевая ставка — на интеллектуальный капитал. У нас есть уникальные специалисты, способные решать задачи, которые не под силу нашим конкурентам. Один из них присоединится к нам в понедельник.

Я говорил о бизнесе. Но думал о ней.

В понедельник. Она придет.

И я сделаю все, чтобы она осталась. Не как сотрудник — как человек, который напомнил мне, что формулы имеют не только сухие цифры, но и живые, бьющиеся сердца. Даже такие, как мое, которое я считал давно окаменевшим.

Презентация закончилась. Инвесторы аплодировали. Я вышел в коридор, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Зашел в свой кабинет, закрыл дверь, прислонился к косяку.

Понедельник.

Через два дня.

Я снова подошел к окну. Солнце уже скрылось за облаками, и река снова стала черной. Но я знал, что золото никуда не делось. Оно просто ждало. Как и я.

Я достал из ящика лист, на котором написал про Анну. Посмотрел на свою запись. Потом взял ручку и дописал внизу:

«P.S. Формула катастрофы: когда встречаются два человека, которые разучились чувствовать, но помнят, как это делается. Результат — либо взаимное уничтожение, либо... новая система. Более устойчивая. Более сложная. Более живая. Посмотрим, что получится у нас».

Я свернул лист и убрал обратно. Закрыл ящик.

Понедельник. Я буду ждать.

И, кажется, впервые за долгое время — не только как работодатель.

Глава 7. Денис. Пропажа

Я вернулся из Милана через три дня. В голове — туман от перелета и недосыпа, в теле — приятная усталость после недели интенсивной работы (и не только работы). Самолет приземлился в Шереметьево в шесть утра. Лика осталась в Италии — сказала, хочет побыть одна, побродить по музеям, купить шубу. Я не возражал. Мне надоели даже ее идеальные локоны и безупречный маникюр. В самолете я пытался читать отчеты, но перед глазами стояло лицо Ани. Заплаканное, с размазанной тушью.

Дома меня встретила тишина.

Странная, неестественная тишина. Я вошел в квартиру, поставил чемодан в прихожей, повесил пальто в шкаф. Обычно, когда я возвращался, даже в шесть утра, дом гудел. Соня просыпалась и бежала встречать с криком «Папа!», топоча босыми ногами по мрамору. Кирилл выходил из комнаты, сонный, с взлохмаченными волосами, и что-то бубнил про скрипку. Аня... Аня выходила из спальни в халате, сонная, но счастливая, и целовала меня в щеку, пахнущая молоком и сном.

Сейчас ничего этого не было. Ни Сониного визга, ни Кириллиной скрипки (он, оказывается, мог не играть по утрам!), ни вечного Анькиного шума на кухне, где она вечно что-то гремела кастрюлями, пытаясь накормить детей перед школой.

Ничего.

— Аня? — крикнул я, проходя в гостиную.

Голос отразился от стен и вернулся ко мне пустым эхом. Гостиная была идеально прибрана. Пледы, которые Аня вечно разбрасывала по диванам, аккуратно сложены. Журналы, которые я оставлял на столике, убраны в стопку. На столе — записка, придавленная вазой с увядшими розами. Я их подарил? Не помню. Почерк Ани — аккуратный, чуть наклонный, с круглыми «а» и длинными хвостиками у буквы «у».

«Денис. Мы уехали. Я устала ждать. Когда вернешься — не звони. Нам нужно подумать. И пожалуйста, не устраивай скандалов. Дети не должны это видеть. Мы снимем квартиру, адрес сообщу позже, когда пойму, что ты остыл. Аня».

Я перечитал записку три раза. Уехали? Куда? К матери в Нижний Новгород? К подруге? Что значит «устала ждать»? Она же всегда ждала. Это была ее роль. Моя работа — уезжать, ее — ждать. Так было всегда. Так было правильно.

Я набрал Анин номер. «Абонент временно недоступен».

Набрал теще. Гудки, долгие, тоскливые. На пятом гудке — сбросила.

Набрал Лену, Анину подругу. Та взяла после четвертого гудка, голос сонный, хриплый и недовольный.

— Денис? Ты чего в ночи звонишь? Москва, между прочим, спит. Нормальные люди спят.

— Где Аня? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает злость.

— А что, потерял? — в ее голосе прорезалась ехидная злость. Она всегда меня недолюбливала, эта Лена. —