Королева Ночного Неба - Амали Ховард

— А ты этого хочешь? — спрашивает отец, пересаживаясь рядом с Аммой. — Калдари все еще змеиное гнездо, и я не доверяю системе, которая стремится управлять без противовесов.

Его мнение о столице, как и о монархии, не удивляет меня, учитывая, сколько преследований выпало на долю его и моей матери, когда они бежали со мной. Мой отец всегда был бунтарем.

— Все еще выступаешь против монархии, папа? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Тирания рождается, когда служение переходит в контроль, а долг уступает место власти. Есть те из нас, кто внимательно следит за семенами угнетения, которые сеются.

— Рошан не такой. Он хочет мира.

— Возможно. Но он использует тебя — и страх — чтобы его добиться, — говорит папа, его лицо сурово от беспокойства за меня. — Я спрашиваю снова: ты этого хочешь? Потому что если нет, я найду способ оставить тебя здесь, даже если это будет означать противостояние королю.

— Всегда мой величайший защитник, — тихо говорю я.

Я продолжаю есть, обдумывая свои путаные мысли. Я устала от Калдари, от того, что за мной постоянно следят, от соблюдения всех этих новых правил ради моей мнимой безопасности, от того, что на меня глазеют и шепчутся за спиной. Не то чтобы последнего не происходило бы здесь, особенно после прошлой ночи, но, по крайней мере, я знаю этих людей всю свою жизнь.

— Я люблю его, — говорю я наконец. — И он любит меня. Я должна верить, что все это временно, и чем скорее это останется позади, тем быстрее мы сможем жить своей жизнью.

В тот момент, когда я произношу это, я понимаю, что это наивная, желаемая позиция. Нет никакой возможности, чтобы кто-то из нас, особенно король, которому нужно править королевством, когда-либо смог жить своей жизнью. Как намекнул папа, долг всегда будет на первом месте — хороший правитель прежде всего служит своему народу.

И, несмотря на недавние события, Рошан нуждается во мне.

— Правда в том, что я не могу его бросить, — признаюсь я. — Он потерял единственную семью, которая у него была, и единственный, кто его защищал, был его отец. — Я смотрю на своего. — Думаю, у него есть Аран, его кузен, которого вы встретили, папа. Я видела, вы некоторое время разговаривали.

— Лорд-канцлер кажется человеком чести, — говорит мой отец. — Немного идеалист, с грандиозными представлениями об идеальном эгалитарном обществе, но он обещал присматривать за происходящим. Он также обещал регулярно присылать мне отчеты и следить, чтобы король хорошо с тобой обращался. Он сказал мне, что ты делаешь большие успехи в своих занятиях магией.

Я пожимаю плечом и собираю остатки соуса последним куском лепешки.

— Не знаю насчет больших успехов, но он хороший учитель. Я узнаю больше о своей магии с каждым днем.

Папа морщит нос и проводит ладонью по своей густой бороде.

— У него твердые взгляды на богов. Он настаивает, что Сару где-то заперт, и именно поэтому королеве почти удалось добиться возвращения Феро. Говорит, что просматривает исторические книги в поисках любых упоминаний о Руке Сару. Каком-то тронутом богом мече, который пропал столетия назад и может быть использован, чтобы навсегда изгнать бога.

— Тронутый богом меч? — переспрашиваю я, хмурясь. Сару находится в божественном сне со времен столетней войны, когда он победил своего брата-близнеца Феро.

— Действительно. С ним также было связано пророчество. Что-то о богоубийцах, разрушителях света и смертоносных клинках. — Он пожимает плечами. — Ты же знаешь, я не верю во всю эту прорицательскую чушь.

Я издаю недоверчивый смешок.

— Папа, я сама — одно из таких пророчеств. Я Хранительница Звезд, помнишь?

Мой отец скрещивает руки на груди.

— Кстати об этом, он также рассказал мне, как ты вернула короля с того света своей магией.

— Рассказал? — Ужас наполняет меня при воспоминании. Вздрогнув, я закусываю внутреннюю сторону щеки так сильно, что чувствую вкус крови. — Я никогда не ощущала такой тьмы, папа. Королева... она едва не уничтожила... все, что пыталась сделать мама... — Я замолкаю, горло сжимается от воспоминания о ее пятнистой коже и кроваво-красных глазах, о мерзкой сущности того смутного бога, которого она призвала. Я была так близка к смерти.

— Сура. — Амма издает расстроенный звук, словно чувствуя мой ужас. Учитывая, что моя мать была ее сестрой, она должна была знать о гнусной магии королевы Морварид.

— Иногда я все еще чувствую Феро здесь, в глухой полночи, — признаюсь я. — Что я никогда от него по-настоящему не избавилась. Что он наблюдает… и ждет… чтобы нанести удар, когда я меньше всего этого ожидаю.

— Он не может причинить тебе вреда, Сура, — говорит мой отец.

Я потираю озябшие руки, откуда ни возьмись появляется сыпь из гусиной кожи.

— Откуда ты знаешь?

Амма отвечает первой, ее голос мягок.

— Потому что богу смерти нужно три вещи, чтобы обрести физическую форму, — говорит она. — Акаша, маг смерти и якорь.

Папа кивает.

— У Морварид могут быть ее приверженцы, но они не так могущественны, как она. А ты защищена своей магией, а также королем, который рядом с тобой.

Я снова потираю руки.

— То есть ты говоришь, что с ним безопаснее оставаться?

— Я говорю, что ты не должна делать это в одиночку, моя храбрая горошинка, — отвечает он. — Тебе нужны союзники. Ты можешь защитить себя, мы все это видели, но даже у лучшего воина есть уязвимые места в доспехах, и иногда самый смертоносный враг может нанести удар изнутри.

Я резко смотрю на него.

— Аран сказал тебе это?

— Что?

— Что есть кто-то свой, — тихо говорю я, — кто снабжает наших врагов информацией. Они знали, что мы останемся здесь, в Кобане, прошлой ночью. Только те, кто входит в ближайшее окружение Рошана, могли знать о планах короля.

— Гадюки ползают в сердце каждого двора, — бормочет он.

— Пообещай мне, что будешь осторожна, Сура, — говорит Амма и касается своей грудины. — Доверяй существу внутри тебя.

Мой симург расправляется и потягивается, глядя из моих глаз на тетю и отца, и от нее исходит радость.

Родня.

Это одно слово передает целую гамму эмоций, связи и любви, а также глубокое желание видеть их защищенными.

— Она говорит, что вы оба должны делать то же самое. Оберегать друг друга.

Я смотрю на тетю, чье лицо побледнело.

— Амма, в чем дело?

Но ее глаза закатываются, и мой отец издает встревоженный крик. Гипнотический голос, срывающийся с ее губ, не принадлежит ей. Это