О проклятиях и ухаживаниях - Эль Лаванделль

— Засранец! — восклицает Хелена, более похожая на себя, чем за всю поездку.

— Прости. Так легче, если не знаешь, что это будет. Поверь мне. — Я подношу рукав ко рту и разрываю его зубами, ровно столько ткани, чтобы сделать повязку. — Не лучшая, но сойдет.

Она качает головой, позволяя мне обмотать рану тканью. Несколько мгновений мы молчим, а затем она тихо говорит:

— Спасибо.

Улыбки от нее все еще нет. На сегодня придется довольствоваться благодарностью.

Я подношу ее руку к губам и целую тыльную сторону повязки, не в силах встретиться с ней взглядом, оставляя ее там и возвращаясь на свой пост.

Верный долгу. И чуть менее мрачный.

Хелена

Проклятие снято.

Я понимаю это в то же мгновение, когда карета въезжает в дворцовые ворота. Я знаю эту землю с тех пор, как себя помню. Я выросла почти за пределами действия проклятия, но всегда знала, как оно выглядит. Каково оно. Я всегда слышала рассказы о проклятом проклятии. О холодной тени, которую оно оставляет.

Сейчас этого нет. Что-то другое.

Тупая боль в руке не может отвлечь меня от того, как переворачивается желудок, пока мы спешим в замок. Эмира и Офелию быстро уводят, вероятно, по королевским делам, и…

Думаю, мне тоже пора возвращаться к обязанностям. Это все, что я знала. Я смотрю, как моя подруга исчезает, и отворачиваюсь, глядя в окно. Снаружи светлее. Я должна быть чертовски счастлива. Должна чувствовать успех.

Но нет.

Тибальт, скорее всего, помогает сестрам Офелии устроиться. Должна бы я, но у меня просто нет сил. Я плетусь в комнаты для прислуги. Кто-то идет сзади, туфли цокают по полу, но я не обращаю внимания, пока рука не ложится мне на плечо.

— Ты куда? — тихо спрашивает Тибальт, его голос мягче, чем я его помню.

Я выдавливаю маленькую улыбку, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него. Коридоры пусты. Никто больше не празднует наше возвращение к солнцу. С чего бы? С чего бы мне? Я не участвовала в том, что произошло сегодня.

Офелия справилась бы и без меня. В конце концов, я просто занимала место в ее маленькой кровати. Что я о себе думала, отправляясь в это приключение? Кто я вообще?

— В постель, — говорю я. — Я последние несколько дней спала с Офелией, и поверь мне, это непросто. Она забирает себе все, от кровати до одеял.

Тибальт сжимает мое плечо.

— Могу себе представить. Можно мне проводить тебя до спальни?

Ему не нужно меня защищать. Ему никогда не нужно было защищать меня, ничтожную служанку, в то время как его положение — рыцарь при принце. После всего, через что он прошел, долгих поездок и переживаний за друзей, Тибальт должен отдыхать. Проклятия нет. Ничто не угрожает его другу, а я.… я ему не совсем друг.

Разве?

Несколько дней назад его прикосновения смущали бы меня, но сейчас я ничего не чувствую. Абсолютно ничего. Ни бабочек в животе. Ни румянца. Только усталость.

Кто я такая, чтобы указывать рыцарю?

— Конечно, — говорю я, проглатывая комок в горле и отворачиваясь. — Все равно идти недалеко. Твоя спальня недалеко от моей, да? — Черт. Теперь звучит так, будто я слежу, где он ходит и спит. — Я хочу сказать… я знаю, что стража спит в другом конце коридора. Мне приходилось убирать в ваших комнатах пару раз.

Зрелище не для слабонервных, хотя я его не виню.

Он усмехается, теплым, густым смехом, который сразу меня успокаивает.

— Расслабься. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты убираешься в половине королевства, почему бы тебе не знать, где что?

Напряжение покидает мои плечи.

— Верно. Вот именно.

Мы останавливаемся у моей спальни, не заходя внутрь. Другие служанки снуют туда-сюда, бросая на нас любопытные взгляды. Санни открывает рот, будто хочет со мной заговорить, но останавливается. Могу представить почему. В каком я, должно быть, состоянии…

Ненавижу, что Тибальт видит меня такой. По крайней мере, я все еще могу что-то чувствовать — в данном случае стыд.

— Ну, — говорю я. — Увидимся утром — наверное.

— Подожди. — Его пальцы касаются моего запястья, ткани, которой он его перевязал. — Не забудь держать это в чистоте.

— Не забуду.

Наши глаза встречаются, и плотина в моей груди прорывается. То, что Тибальт заботится — когда все остальные слишком заняты, чтобы смотреть в мою сторону…

Вот что со мной происходит.

Слезы текут по щекам. Я не понимаю этого, пока он не поднимает руку и не вытирает одну своими сильными пальцами, вероятно, размазывая грязь по моему лицу.

Прикосновение, крошечный жест нежности, заставляет мою грудь вздыматься. У нас обоих нет слов, но кажется таким естественным, что он обвивает меня руками и прижимает крепче. Его руки такие сильные вокруг меня, его тело твердое и теплое и…

На минуту мне больше ничего не нужно.

— Все хорошо, — тихо говорит он. — Я держу тебя.

Офелия говорит, что я могу взять отгул. Эмир говорит то же самое. Король и королева не говорят мне в лицо, но они точно передают это через других. Ничего не помогает. Я не могу сидеть взаперти в своей комнате. Я не могу праздновать с остальными.

Все, что я могу делать — убирать.

Я несу вязанку грязных простыней из спальни. Стирка — самая утомительная работа, и я скучаю по тому, как делала ее с Офелией, но это достаточно занимает руки. А блуждающий ум — нет.

Колдунья. Растворение. Смерть. Я живу десятилетиями, намного старше, чем выгляжу, но это был первый раз, когда я видела, как кто-то умирает прямо у меня на глазах. Даже если это должно было случиться, зрелище было не из приятных.

Я фыркаю, поправляя кулек, перекинутую через плечо, зажмурившись, пока иду вперед. Я знаю эти коридоры лучше себя самой, но на других людей не управишь.

Я врезаюсь прямо в кого-то — в кого-то сильного, крепкого и широкого.

— Прости! — взвизгиваю я, задирая подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом.

С его взглядом. Тибальт. Он всегда заставлял меня краснеть, но тепло, прилившее к щекам, на этот раз другое. Дело не в его мужественных, структурированных красных крыльях. Не в том, как его теплые, золотистые глаза пожирают меня взглядом.

Дело в том, что он один из немногих в этой некогда проклятой земле, кто видел, как я плачу.