Жестокий наследник - Сиенна Кросс

Крошечная, глупая часть меня думала, что, возможно, у меня будет шанс сбежать. Но если бы не было ничего, кроме миль пустых сельскохозяйственных угодий, куда бы я пошла? Угнать машину было бы моим лучшим вариантом, но для этого мне пришлось бы найти ключ. Я знаю только машину Коналла, модный Bentley, совершенно неуместный на холмах сельской местности Белфаста. Это означало бы, что мне придется подойти к нему достаточно близко, чтобы засунуть руку в карман его брюк, где он всегда их держит.

И этого, конечно же, не произойдет.

Не говоря уже о Блейне.

Если я сбегу, Коналл убьет его. Брана и папу тоже.

После всего дерьма, через которое они заставили меня пройти, я не должна так сильно беспокоиться ни о ком из них, но мы здесь.

Плюхнувшись в антикварное кресло, я беру картофельный хлеб, который подавался к моему полному ирландскому завтраку с яичницей-глазуньей, печеными бобами, помидорами-гриль и сосисками. Мой желудок скручивается при виде жирной пищи.

Боже, чего бы я только не отдала за один из протеиновых фруктовых коктейлей миссис Дженкинс.

У меня перехватывает горло, когда воспоминания о времени, проведенном в пентхаусе, захлестывают мой разум. Я так старалась держать их на расстоянии, не думать о нем. Потому что, если я это сделаю… Я просто могу выпрыгнуть из окна. И все же воспоминания приходят, я не в силах удержать их от всплеска на поверхность.

Это был первый раз, когда я заставила Алессандро съесть тост с авокадо.

Тогда мы едва разговаривали полными предложениями. Мы все еще кружили друг вокруг друга, как настороженные зверьки, но он забрел на кухню без рубашки, весь сварливый и взъерошенный, потирая рукой свою неряшливую челюсть, как будто мир лично оскорбил его.

Я сажусь на табурет с миской для смузи и домашним тостом с авокадо, чувствуя себя очень довольной тем, что наконец-то нашла что-то зеленое в холодильнике "пентхауса".

Он смотрит на мою тарелку так, словно я только что положила на нее кучу собачьего дерьма. Затем он сердито смотрит на ту, которую я оставила для него на другом конце острова.

— Ты пытаешься отравить меня, Рыжая? — спрашивает он, приподнимая бровь.

Я отправляю в рот кусочек и пожимаю плечами. — Это называется клетчатка, Алессандро. Посмотри на нее.

Он ворчит что-то по-итальянски себе под нос, но пять минут спустя уже сидит напротив меня, уставившись в свою тарелку. Предварительно насыпав примерно половину солонки сверху.

— На вкус как печаль, — заявляет он после первого кусочка.

— И все же ты все еще ешь это, — отвечаю я с ухмылкой.

— Я ем это только для того, чтобы ты снова не начала плакаться по поводу моего уровня холестерина.

Я показываю ему язык, и он в ответ крадет остаток моего тоста.

Это был первый раз, когда мы смеялись вместе. По-настоящему смеялись. Никаких стен. Никаких угроз. Просто два человека, сидящие на залитой солнцем кухне и притворяющиеся, что мы не из двух разных, опасных миров.

И в тот момент это было не так.

Я зажмуриваю глаза, и яркие образы исчезают, оставляя передо мной только закупоривающий артерии завтрак и огромную зияющую дыру там, где раньше было мое сердце.

Алессандро. Комок в моем горле становится все больше, пока я с трудом не могу сглотнуть. Горячие слезы обжигают мне глаза, и на этот раз я позволяю им пролиться. Всего на минуту я могу быть слабой, я могу оплакивать мужчину, которого люблю больше всего на свете. Тот, от кого я вынуждена отказаться ради семьи, которая никогда не заботилась обо мне достаточно.

Слезы продолжают литься, струясь по моим щекам, плечи дрожат от силы бесконечных рыданий. Зачем я вообще ушла от него? Я должна было оставить всю семью О'Ши гнить в аду.

Но я не могла... Потому что я больше не была Бриджид О'Ши. Я Рори Делани, и она никогда бы не позволила своей семье умереть за нее, если бы могла этому помешать.

Щелчок отодвигаемого засова на двери заставляет мою голову резко обернуться через плечо. Тяжелая дверь со скрипом открывается, и я пытаюсь вытереть слезы со щек, прежде чем обернуться.

Мой отец входит внутрь так, словно это место принадлежит ему, как будто он не продавал свою дочь дьяволу год назад. На нем его обычное шерстяное пальто и плоская кепка, седая борода подстрижена, и от него исходит запах трубочного дыма. Сейчас он хромает сильнее, вероятно, из-за слишком большого количества драк и слишком большого количества виски за последний год. Хотя его мшисто-зеленые глаза такие же острые и холодные, как всегда.

— Не ожидал, что ты уже встала, — бормочет он, глядя на нетронутый завтрак.

Ни привета. Ни вопроса "Как ты жила весь прошлый год"… Ничего.

— Я не спала всю ночь, — говорю я категорично, не потрудившись скрыть яд в своем голосе. — Трудно заснуть, когда тебя вот-вот поведет к алтарю гребаный убийца.

Его челюсть сжимается, но он не спорит. Вместо этого он проходит дальше в комнату и кивает в сторону подноса. — Ты должна поесть. Тебе понадобятся силы. Свадьба состоится сегодня вечером.

Эти слова пронзают меня, как лезвие. Дерьмо. Уже сегодня вечером?

Не дни. Даже не часы для планирования.

Мое дыхание сбивается, грудь сжимается так, что кажется, будто мои ребра прогибаются. Желчь обжигает заднюю стенку моего горла. Комната слегка вращается, наклоняясь вбок, как будто мир только что решил сойти со своей оси.

Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть.

— Нет, — выдыхаю я слишком тихо, чтобы он мог услышать. — Нет, нет, нет...

Еще слишком рано. Я не готова. Я никогда не буду готова.

Через несколько часов я буду его. Его невестой. Его пленницей. Навсегда.

Я делаю глубокий вдох, успокаиваясь. Затем этот страх переходит во что-то более темное. Гнев. Ярость. Это все так чертовски несправедливо.

— И это все? Никаких извинений? Никаких объяснений? Просто нарядиться и быть прикованной к Мяснику из Белфаста, как примерная маленькая дочь?

Его губы сжимаются. — Ты поступаешь правильно, Бриджид. Ради своей семьи.

Горький смех вырывается из моего горла. — Не называй меня так. Ты потерял право в тот день, когда продал меня, как скот. Теперь меня зовут Рори. Я никогда больше не буду Бриджит. А ты никогда не был отцом, ты был всего лишь трусом. Трусом, который позволил маме умереть. Который позволил Коналлу уничтожить меня.

Папа напрягается. — Ты думаешь,