Ведовская. Говорящая с тенями - Анна Лерн

- Где тут мастерская часовщика Крылова?

Тот махнул рукой в сторону полуподвала, над которым висела покосившаяся жестяная вывеска в форме карманных часов.

Спустившись по выщербленным ступеням вниз, я решительно постучала в дверь. Изнутри слышался сдавленный надрывный плач. Серафима инстинктивно втянула голову в плечи.

Дверь отворилась, и перед нами с распухшим от слёз лицом появилась та самая женщина из парка.

- Что вам нужно, госпожа? – настороженно поинтересовалась она, вытирая глаза платком.

- Я стала свидетелем того, что произошло в Летнем саду, - ответила я. И просто не могла остаться в стороне. Я хочу помочь вам.

- Кто там, Марфа?! – послышался раздражённый мужской голос.

Через мгновение в проёме показался сам часовщик.

- Вот, госпожа помочь хочет... - растерянно произнесла Марфа, оглядываясь на мужа.

Мужчина нахмурился.

- С чего бы это? - буркнул он, загораживая проход.

Я прекрасно понимала, что даже если скажу правду, мне никто не поверит. Пятилетняя малышка сломала ногу мальчику, который старше на добрые пять лет.

- Я просто хочу помочь. Ребёнок не должен страдать, - спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. - Вы уже послали за доктором?

- Послали... - горько усмехнулся часовщик. - Соседский малец побежал к уездному, что на соседней улице живет. Да только что толку? Тот коновал разве что пули доставать умеет. А на настоящего лекаря, из тех, что в каретах ездят, у нас денег не хватит.

Из глубины комнаты донёсся полный боли голос мальчика:

- Батюшка, больно! Ой, горит всё!

Фима вздрогнула и спряталась за моей юбкой.

- Пропустите нас в дом. Я готова оплатить всё лечение. Но сначала я сама должна взглянуть на ребёнка.

После недолгих колебаний часовщик отошёл в сторону. Мы переступили порог мастерской. Марфа проводила нас в крошечную жилую комнату, где на низкой кровати лежал Ваня. Казалось, он был без сознания. Поврежденную ногу накрыли простыней, но даже через ткань было видно, под каким неестественным углом вывернуто колено.

- Отправляйтесь за нормальным доктором, - обратилась я к Петру Алексеевичу. – Я подожду.

Тот кивнул и, надев картуз, вышел из комнаты. Марфа пошла за мужем.

Я же подтянула Серафиму ближе к кровати.

- Подойди сюда. Смотри внимательно. Это сделал твой мячик. Посмотри на Ваню и скажи, важна ли тебе всё ещё игрушка?

Малышка посмотрела на мальчика, и её нижняя губа задрожала. Тьма окончательно ушла, уступив место детскому ужасу перед лицом настоящей беды. Она уткнулась лицом мне в юбку.

Но я отстранила Фиму и, взяв за подбородок, заставила смотреть прямо на кровать.

- Не отворачивайся. Смотри на него, Серафима.

Я чувствовала, как девочка пытается вырваться, как её трясет, но не отпускала.

- Мальчику не просто больно. Ему страшно. Ваня может остаться калекой на всю жизнь. Знаешь, что это значит для такого, как он? Иван не сможет работать. Он будет сидеть на паперти с протянутой рукой, замерзать зимой, потому что не сможет ходить.

- Танечка, не надо... - всхлипнула малышка, и первая слеза скатилась по её щеке.

- Нет, надо! Ты тешилась своей силой, уничтожая его будущее.

Серафима закрыла лицо ладошками.

- Ты думаешь, что ты особенная? - продолжала я, намеренно говоря очень жёстко. - Сделать больно может каждый. Да только сила - это уметь созидать и защищать. А то, что сделала ты - это грязь. Смотри на Ваню! Ты всегда будешь видеть его, когда закроешь глаза. Пусть это будет тебе уроком!

Я замолчала. В образовавшейся тишине слышалось только тяжёлое, свистящее дыхание пострадавшего мальчика и судорожные захлебывающиеся рыдания Серафимы. Она упала на колени рядом с кроватью, уткнувшись лицом в край старого одеяла.

- Пожалуйста... - плакала она, размазывая слёзы по лицу. - Танечка, я хочу, чтобы он встал! Пусть мальчик заберёт этот мяч, пусть заберёт всё! Пусть только не плачет...

Я смотрела на этот маленький комочек раскаянья и понимала: сегодня я нанесла Серафиме рану, которая, возможно, никогда не заживет до конца. Но это была та самая рана, из которой со временем могла родиться душа.

- Ты не можешь просто «захотеть», чтобы всё стало как прежде, Фима, - тихо сказала я, присаживаясь рядом. - Но ты должна помнить - это цена твоей минутной злости.

Глава 66

Присев на жёсткий деревянный стул у окна, я посадила Серафиму к себе на колени. Девочка уткнулась лбом в моё плечо, и я чувствовала, как горячие слёзы мгновенно пропитывают ткань пальто. Её маленькое тельце сотрясалось от икоты и судорожных вздохов. Но я не прижала её к себе, не погладила по голове и не зашептала привычные слова утешения, что всё будет хорошо. Мы обе слушали каждый стон Вани. Я хотела, чтобы эта боль от содеянного пустила корни глубоко в душе Фимы, переплелась с её магией, став единственным надёжным предохранителем. Чтобы в следующий раз, когда в ней вскипит гнев Вальмонтов, она первым делом почувствовала боль и вкус собственных солёных слёз.

- Танечка... мамочка... - сквозь рыдания лепетала малышка, пытаясь найти в моих руках убежище и привычное тепло.

Это «мамочка» ударило меня в самое сердце. Всё моё напускное безразличие, вся эта педагогическая жестокость рухнули в одно мгновение. Внутри что-то болезненно оборвалось и одновременно расцвело невыносимой нежностью. Я порывисто обняла Фиму, жадно гладя её по спинке, перебирали выбившиеся из-под капора волосики.

- Ну всё, всё, маленькая моя... Тише, доченька. Я здесь. Я с тобой.

Слово «доченька» сошло с языка так естественно, будто оно годами ждало своего часа. В этот миг Серафима стала моим ребёнком. Самым родным, самым израненным.

- Мама здесь, - повторяла я, качая её на коленях. - Мы всё исправим, слышишь? Я не брошу тебя. Никогда.

Фима вцепилась в моё пальто так сильно, будто боялась, что я исчезну, если она хоть на секунду ослабит хватку. Плач сменился тихими всхлипами. Малышка жадно впитывала моё тепло, которое теперь было не просто утешением, а обещанием. Обещанием того, что за её грехи мы будем отвечать вместе. Да, урок был жестоким, и корни его прорастут навсегда, но теперь я знала: на этих руинах мы построим то, что сильнее власти её отца.

- Посмотри на меня, доченька, - я осторожно отстранила Серафиму, чтобы вытереть платком заплаканное опухшее личико. - Ты совершила зло, но теперь больше никогда не позволишь своей силе