Дым и шрам - Гретхен Пауэлл Фокс

И точно так же, как Эвандер ранее поступил с Ноксом, она развеяла его теневую ленту одной лишь мыслью.

Его глаза расширились, когда он увидал Элирию, крадущуюся к нему словно дух, посланный самим Ноктисом. Она не просто повелевала тенями. Она сама стала тенью.

И она была в бешенстве.

— Варит Мальхиор, может, и принадлежит к роду Малакара, — проговорила она, пока тьма кружилась по ее телу словно вторая кожа. — И магия темного чародея, может, и сочилась сквозь поколения, в итоге одарив его силой, которой он так великодушно поделился с тобой. Но я?

Ее пальцы сжались в кулак, тени сгущались, наслаивались и уплотнялись в пустом пространстве перед ней. Сотворяя нечто острое. Нечто новое. Выкованное из ее скорби. Выкованное из ее любви. Выкованное тьмой, которая когда-то едва не поглотила ее.

— Я получила ее прямо из источника.

Она рванула вперед, вонзая выкованный из тени клинок прямо в сердце Эвандера.

На миг все замерло. Глаза Эвандера широко распахнулись от шока, губы приоткрылись, словно какое-то слово застряло на кончике языка.

Но слова так и не вырвались.

Горячая черная кровь брызнула Элирии на лицо, когда она выдернула кулак — и прикрепленный к нему выкованный из тени клинок — из груди Эвандера.

Ее тени рассеялись.

Эвандер рухнул на колени; шок отпечатался на каждой оскверненной линии лица, которого прежде она касалась и целовала. Лица, которое она когда-то думала любить вечно.

Водная сфера разорвалась волной, и Седрик рухнул на пол без движения. Наступило мгновение страшной, разрывающей сердце тишины, а затем его вырвало, вода хлынула изо рта. Следом раздались судорожные вдохи — его дыхание вырывалось рваным и захлебывающимся.

Это был самый прекрасный звук, который Элирия когда-либо слышала, за которым последовал самый ужасный.

Эвандер застонал — долгим, резким, душераздирающим звуком. Его крылья рассыпались пеплом, тело обмякло, а кровь хлынула из раны, укутывая его липкой черной лужей.

Элирия опустилась на колени подле него: руки тряслись, тело содрогалось. Его кровь окрасила ее ноги. Крупные слезы прокладывали дорожки по щекам. Она положила испачканную кровью ладонь ему на грудь, над самым сердцем — ровно туда, куда вонзила клинок.

Это не было попыткой зажать рану — не то чтобы это что-то изменило, попробуй она. Это было напоминанием самой себе о том, что когда-то там таилось.

— Я не этого хотел… — Дыхание Эвандера было рваным, когда он поднял руку к ее лицу. Она не остановила его, не отвернулась. — Он наговорил мне столько всего. Наобещал золотые горы. И я не… Я думал, мы… — Узнавание вспыхнуло в его глазах; осознание содеянного обрушилось на него, захлестывая целиком. Сожаление и скорбь пробились на его лице — последний отголосок настоящего Эвандера.

Элирия и не знала, что сердце способно разбиваться столько раз.

— Кит… — Со всхлипом он дернулся, пытаясь повернуть голову к сестре. — Прости меня… — Его слова звучали сбивчиво, вырываясь сквозь полный рот крови. — Мне так жаль…

— Я знаю, — ответила Элирия.

Взгляд Эвандера снова встретился с ее взглядом, когда он судорожно втянул воздух, и Элирия поняла, что это один из его последних вдохов:

— Скажи ей, что я…

— Я скажу.

— И Элль… — Ее имя прозвучало едва громче хриплого шепота; темные вены сходили с его кожи, а глаза снова становились ослепительно золотыми.

Ее горло сжалось:

— Да, Эв?

— Спасибо.

И его не стало.

Элирия однажды сказала Эвандеру, что рядом с ним чувствует себя так, будто поймала удачу за хвост. Тогда он рассмеялся и спросил, что именно она имеет в виду, она ухмыльнулась:

— Твои глаза, — ответила она, ощущая, как жар заливает щеки от такого признания. — Для меня они точно два озера жидкой удачи. Кажется, я могла бы нырнуть прямо в их золотую глубину и никогда не всплывать. И никогда не хотеть этого. Мне достаточно просто смотреть в них, чтобы чувствовать себя самой счастливой фейри во всем Нирунделле.

Теперь эти глаза смотрели в никуда. Их золотое сияние угасло. Дрожащим пальцем Элирия провела по векам Эвандера, смыкая их в последний раз.

Черная кровь Эвандера струилась по его лицу, когда она позволила своему прикосновению задержаться. Тяжесть содеянного сжала ее точно в тисках, удушая, скручивая внутренности. Она рвано выдохнула, и казалось, сам воздух превратился в горький пепел.

Он был единственной причиной, по которой Элирия оказалась здесь — почему Кит решилась бросить вызов Испытаниям и вверить себя Святилищу. Они и помыслить не могли, что жуткие видения, открывшие его оскверненный облик, вырезаны прямо с суровой реальности.

Элирия считала это кошмаром. Кит — своим призванием. Подруга думала, что, придя сюда и покорив Испытания, сможет подарить брату покой.

И его ли подарила ему Элирия?

С последним вздохом, когда Эвандер — тот единственный, кого она знала, кому верила и кого любила — вернулся хоть на мгновение, он поблагодарил ее. Возможно, он и сам давно жаждал освободиться от скверны Варита Мальхиора и темной магии, приковавшей его к этому месту.

Она вопреки всему надеялась, что это так.

Неподалеку закашлялся Седрик, все еще приходя в себя. Элирии стало на капельку легче, когда она увидела, как быстро тот восстанавливается. И пусть его губы посинели, тело била дрожь, а сам он был промокшим насквозь, рыцарь казался целым. Он находился в сознании: дрожал, но выпрямил спину, продолжая кашлять в ладони.

Трайгг тяжело опустился рядом с ним, похлопав рыцаря по спине целой рукой — словно надеясь помочь выбить остатки воды из легких.

Зефир, чья кожа побледнела до болезненного зеленоватого оттенка, помогла Ноксу сесть в кресло, после чего завращала ладонями над израненным животом ноктеррианца. Элирия не могла не заметить, насколько слабым казалось свечение ее магии.

На другом конце залы Кит все так же лежала на полу без сознания. Ее грудь вздымалась в ровном, но поверхностном ритме, от которого сердце Элирии сжималось с каждым вдохом. Элирия сделала лишь шаг к подруге, когда внезапная вспышка света заставила ее замереть.

Широко распахнутыми глазами она смотрела, как бездыханное тело Эвандера светится изнутри, а между его бровей проступает метка небожителей — та самая, которую Арбитр наносил на лоб каждого чемпиона перед входом в Святилище. Ленты теней вырвались из раны на его груди, рассеиваясь в воздухе, когда тело вспыхнуло синим пламенем — точно таким же, какое поглотило тело Брэндона Кормака перед тем, как Элирия прошла сквозь Врата.

Залу сотрясло, стены содрогнулись, будто само Святилище заходилось в бунте. А может, просто высвобождалась магия,