В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

Мир поставили на паузу.

Или он просто схлопнулся до одной лишь точки, где была я, все еще омываемая волнами навязанного мне через силу удовольствия, и мой палач — чьи пальцы все еще были у меня между бедер, бесконечно продлевая мою мучительно-прекрасную агонию.

Но будто бы ему мало было всего этого унижения. Мало было просто раздавить меня всем этим непотребством. Мало того что я опустилась до мольбы.

Мало! Черт возьми! Этому чудовищу было недостаточно просто показать свое превосходство надо мной.

О нет…

Он пошел дальше.

Теми пальцами, которыми он довел меня до ада, он провел по лицу и жадно вдохнул в себя мой запах. А затем облизал один, томно прикрывая веки и хрипло постанывая. А там уж окончательно меня растоптал:

— Что ж, девочка моя, нет ничего круче, чем аромат и вкус твоей ненависти.

— Ублюдок! — прохрипела я.

— Ну, давай же. Продолжай. Я хочу еще…

Прорычал он и за шею дернул меня на себя. А я вдруг такой яростью полыхнула к нему. И неизвестно, откуда принялась черпать силы, но уже не сдалась. Рванула свои запястья из его хватки. Вцепилась в его холеное, такое обманчиво красиво лицо. И забилась под ним. Так отчаянно!

— Пусти меня! Пусти, сволочь! Ненавижу тебя! Только попробуй меня тронуть, гад! Клянусь, я убью тебя! Пусти!!! Лучше с бомжом лягу, чем с тобой. Ты — пакость! Мерзкая гнусь! Ты недостоин того, чтобы зваться мужиком. Ты — гребаный урод! Тебе лечиться надо! Отвали от меня! Оставь меня уже наконец-то в покое! Меня тошнит! Меня от тебя тошнит, скотина!

И я не знаю, чем закончился бы этот вечер.

Не имею малейшего понятия, чтобы со мной все-таки сотворил Каха Царенов.

Боюсь себе даже представить, насколько изгаженной и испорченной я бы вышла из этой квартиры. Если бы вышла…

Ибо, да, я уже успела распрощаться с последней надеждой на спасение. Потому что этот псих все орал, что я принадлежу ему. Что он устал ждать. Что он и так мне дал слишком много времени, чтобы я свыклась с той простой мыслью, что он — это все, что у меня есть. Что он хотел, как лучше, пытался дать мне время, а я не оценила широту его щедрой души.

И вызверила его. Подорвала. Взбесила!

Но когда я совсем отчаялась. Когда под пальцами Кахи треснула ткань моей футболки, из которой он пытался меня вытряхнуть, вдруг случилось чудо!

Я услышала голос. Женский голос.

И да, я сначала решила, что окончательно спятила и меня просто накрыло галлюцинациями. Но нет!

Видимо, бог все-таки услышал мои истошные вопли и послал мне спасение в лице миниатюрной женщины лет сорока, что стояла на пороге гостиной, в шоке взирала на нас побелевшим от ужаса лицом и тискала в руках увесистую связку ключей.

А потом снова громоподобно гаркнула:

— Я еще раз тебя спрашиваю, сын: что здесь такое происходит?

Марьяна

В этом голосе прозвенела закаленная сталь. Так громко и жестко, что даже Каха на мгновение замер. Его пальцы, которые до сих пор впивались мне в руки, дрогнули. Тело, что навалилось на меня, сжигая в своем полыхающем жаре, ослабло.

Но не отпустило меня.

Скорее еще сильнее запротестовало и налилось негодованием, что его царское величество посмели отвлечь от важного дела. Кажется, я даже видела, как Царенов заклубился тьмой. В его глазах полыхнуло что-то такое страшное. Темное. Необузданное. Упрямое!

— Уйди, — рявкнул он хрипло, тяжело и надсадно дыша, а еще неотрывно пялясь на мои губы, таким опаляющим и сверлящим взглядом, что по телу прокатилась волна колючих мурашек.

Я его не выдержала. Отвернулась. Пропустила судорожный всхлип и мысленно врезала себе по лицу, чтобы не разреветься перед этим монстром. Никогда этого не будет!

Ни за что!

— Отпусти ее, Каха. Сейчас же! Живо!

В тоне женщины не было истерики. Только ледяная настойчивость и жесткость, не терпящая возражений. И это неожиданно, но подействовало. Царенов вдруг будто бы очнулся от морока. Потряс головой. Шумно выдохнул через нос, а затем отпустил мои запястья.

И отстранился.

Но вымораживающе медленно. Словно бы каждое движение давалось ему с трудом, причиняя физическую боль. Но мне было в высшей степени чхать на его проблемы. Стоило этому парню только немного дать мне свободы, как я кубарем скатилась с дивана и кинулась прочь.

Мимо женщины, что породила этого неадекватного упыря.

И бегом на выход, по дороге спешно приводя себя в порядок: застегивая ширинку, одергивая худи и приглаживая разметавшиеся волосы. Разумеется, все это получилось у меня не с первого раза — руки тряслись, как у конченого забулдыги, а из горла рвались хрипы, разгоняя мое шоковое состояние до запредельных значений.

Но я не сдавалась.

Я двигалась, чтобы поскорее унести отсюда ноги.

Да только не вышло.

Мать Кахи, миниатюрная шатенка с зелеными глазами, перехватила меня за руку и потянула на себя. Чуть приобняла за плечи. И посмотрела на меня, но не с осуждением или брезгливостью, а с таким пронзительным сочувствием, что я вдруг стала задыхаться.

— Ты в порядке? — ласково спросила она. А я вообще не поняла, какой ответ она хочет от меня получить. Вот и отпрыск ее придурковатый на ноги подскочил.

— Мама…

— С тобой мы еще поговорим, — пригрозила она ему, а затем и вовсе перешла на угрожающее рычание. — Попробуй только пойти за нами. И я клянусь, Каха, что ты об этом крепко пожалеешь. Ясно?

Он ей не ответил. Но ей будто бы этого и не требовалось. Да и мне тоже. Я просто хотела поскорее выбраться отсюда. Прямо сейчас! И на мое счастье, моя нечаянная спасительница больше не медлила ни секунды. Она, крепко держа меня за руку, пошагала к входной двери.

Да только вот сын ее не послушал! И как цербер следовал за нами. Его цепкий взгляд выскабливал кратер в моем затылке. Я слышала его хриплое дыхание. А еще я с ужасом поняла, что он сорвался с цепи. Дорвался до источника своего извращенного кайфа.

До меня!

Раскодировался, черт возьми!

И теперь, вкусив моего страха и позорного наслаждения, он уже не отступится. Ему будет глубоко фиолетово, что скажет мама, папа или цивилизованное общество. Он все равно доведет задуманное до конца — он меня добьет.

И успокоится только тогда, когда получит в свое безраздельное пользование. А там уж будет трепать, пока не наиграется с живой игрушкой. Боже! Он ведь был так близко к цели! И если бы не