Цвет греха. Белый - Александра Салиева

Таращусь на неё в чистом шоке.

— Я? — переспрашиваю.

Нет, не потому что внезапно глохну, просто…

Как она себе это представляет?

На осколках графина наверняка остаются следы отпечатков, и они не мои, я той посудины не касалась. Но ничего такого вслух я, разумеется, не говорю. Да и у Анны на сей счёт имеется своё мнение.

— Оглянись вокруг! — желчно усмехается она, взмахнув рукой, причём конкретно на меня. — Тут же всё очевидно, он пытался тебя изнасиловать, ты отбивалась изо всех сил, пока могла. Когда братец до вас доберётся, ты уже не сможешь разубедить его в обратном. Да и с чего бы ему решить иначе, учитывая всё это? — взмахивает рукой повторно, обводя пространство рядом с нами.

То есть к тому моменту, как меня найдут, я буду тоже уже мертва, как и Марк, выходит…

Но зато теперь понятно, почему она пришла!

И именно сейчас, ни днём раньше.

Айзек знает, где я!

А значит, мне ещё есть, на что надеяться…

— То есть, ты поэтому здесь? Потому что не хочешь, чтобы твой брат добрался до нас? — не особо нуждаюсь в ответе, все нужные мне выводы я сделала и сама, но я пользуюсь этим поводом, чтоб и дальше тянуть время.

И я права. Всё так и есть.

— Этот придурок должен был давно тебя отсюда увезти, но видите ли, переживал за то, как ты перенесешь полёт, — Анна окидывает презрительным взглядом бездыханное тело и кривится, сложив руки на груди. — Таков был уговор. Я помогаю ему забрать тебя, а он делает так, чтоб ты больше никогда мне не мешала.

— Я тебе и сейчас не мешаю. Но уговор, смотрю, меняется, — замечаю я в ответ, не удержавшись от язвительных ноток в собственном голосе.

По девичьим губам расползается новая усмешка.

— Ты ещё расскажи мне сейчас, что если я опомнюсь и уйду, забуду о тебе, то ты уедешь, и я тебя никогда больше не увижу, тогда никто не пострадает, особенно моя юная девичья душа, — скептически смотрит на меня младшая Янг, выдерживает небольшую паузу, а когда понимает, что ответа от меня не последует, добавляет задумчиво: — Вообще, мне кажется, в этот момент ты давно должна меня умолять, спрашивать: «За что⁈» и всё такое, разве нет? Ты ведь не глупая, с самого начала всё поняла, я вижу это по твоим глазам, по тому, как ты смотришь на меня, — меняет положение рук и запускает ладони в карманы своих джинсовых шорт.

Её пальцы крепко обхватывают что-то, что содержится внутри, но Анна не спешит доставать и показывать, облегчая мне задачу. Уж точно не мобильник.

— А есть смысл умолять и спрашивать? — интересуюсь встречно.

— Тут ты права, — пожимает плечами девушка.

— И всё-таки? — отзываюсь я. — «За что» мне в принципе понятно. У тебя какая-то нездоровая любовь к своему старшему брату, а я, очевидно, тебе мешаю воплощать её в реальность. Не понятно только, с чего ты взяла, что если я умру, именно ты — та, кто настолько утешит Айзека, что это будет стоит всех твоих усилий. С каких пор траур отменяет наличие кровного родства?

Усмешка Анны становится лишь шире.

— А почему его матери-шлюхе удавалось спать с моим отцом? В чём разница? Почему им можно, а нам нельзя? — с неприязнью щурится она. — Нет никакой разницы. Так что не заморачивайся. Это не твоё дело. Просто делай, что я скажу, и всё быстро закончится. Для тебя. Мы обе знаем, что ты сейчас не в том положении, чтобы спорить со мной. Обещаю, больно не будет.

Её слова звучат, как приговор. И в чём-то младшая сестра Айзека права. По-своему. Не про Елену, конечно же, это высказывание — вообще отдельная тема для раздумий о чьей-то сломанной в детстве психике.

— Так же, как когда ты травила меня?

Головная боль и регулярная тошнота — явно не то, о чём можно было бы сказать «больно не будет», но я ограничилась всего одной фразой, дальше ничего не говорю, да и ответ я получаю слишком неожиданным:

— Не стоит обвинять меня в том, к чему я непричастна, — Анна вытаскивает левую руку из кармана и приподнимает её, выставив перед собой раскрытой ладонью вертикально вверх в качестве протеста против обвинения с моей стороны. — Если б я реально решила отравить тебя, то ты давно была бы покойничком. Я же не моя мать, я не довольствуюсь полумерами.

Моя челюсть невольно отвисает.

— Меня травила… Фара? — протягиваю я в шоке.

— Что, не ожидала? — округляет глаза Анна.

Ну как бы…

Без комментариев!

Хотя их нет только у меня. У стоящей напротив они как раз находятся.

— Ой, да ладно тебе, не принимай на свой счёт, ты ей даже нравилась по-своему, — взмахивает она рукой на мой ошалевший вид.

— Нравилась настолько, что она травила меня… ради тебя? — ехидничаю невольно. — Или как?

— Или как, — улыбается в ответ младшая Янг. — Один — один, только и всего, — добавляет беспечно.

— Один — один? — переспрашиваю я.

— Ага. Я помогла ей, поэтому она обязана была помочь мне, — кивает девушка. — Правда, я справилась, а она нет, — морщится и поджимает губы.

Мои пальцы впиваются в цветастую ткань слишком сильно, но едва ли я думаю о том, как бы её не порвать.

— И справилась ты с?.. — осторожно произношу я.

Не договариваю. Но в глубине души я знаю ответ. Какой бы дикостью то ни казалось. Мне после этой конкретной семейки вообще уже ничто не кажется невозможным.

И да, мои худшие предположения оправдываются:

— Елена была помехой. Знаешь, сколько слёз из-за неё пролила моя мать, пока отец шлялся по всему свету в поисках своей ненаглядной и любимой шлюхи-сестры? Я сделала всем огромное одолжение, когда столкнула её с лестницы. К тому же, это привело Айзека ко мне.

В её голосе нет бахвальства или раскаяния. Да вообще ничего нет. Разве что абсолютное безразличие.

А я даже подсчитывать не стану, сколько же ей лет было на тот момент!

— И как оно? Вы обе стали счастливее? — спрашиваю, едва ли в полной мере слыша собственный голос, слишком громко и часто колотится моё сердце. — Что-то мне подсказывает, что нет. И не станете. Тем более за мой счёт.

Собеседница на это вновь пожимает плечами в очередном безразличии.

— Только не надо тут строить из себя жертву обстоятельств. Ты сама виновата. Мы пытались намекнуть тебе иначе, не причиняя вреда.