Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! - Рика Лав

Глава 44

Мне нужен… План!

Мика

Ветер трепал край письма в моих пальцах, пытаясь вырвать его и унести прочь. Как будто само небо не хотело, чтобы я прочитала эти строки, как будто кто-то там, наверху, предупреждал меня, что лучше бы мне этого не знать.

Но я уже читала, и перечитывала, и читала снова, пока слова не отпечатались в мозгу так глубоко, что я могла бы процитировать их наизусть. Даже если бы кто-то вырвал это проклятое письмо из моих рук прямо сейчас.

'Племянница,

До меня дошли слухи о твоём нездоровье после смерти мужа. Я выезжаю к тебе, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Прошло слишком много лет молчания между нами. Надеюсь, ты здорова.

Твой дядя,

Энжен Верлис!'

Короткое письмо. Сухое, без лишних сентиментов и красивых оборотов. Формальное, почти официальное, как будто родственник писал не племяннице, которую якобы любил когда-то, а деловому партнёру, с которым давно не виделся и теперь решил возобновить контакты исключительно из вежливости.

И всё же за этими выхолощенными фразами чувствовалось что-то такое, что заставляло меня перечитывать письмо снова и снова, пытаясь уловить тот самый подтекст, который прятался между строк.

Беспокойство? Вина? Запоздалая попытка восстановить связь после многих лет молчания? А может быть, это была просто проверка, желание убедиться, что «Микэль» всё ещё жива, здорова и не собирается создавать проблем семье, распродавая фамильное серебро направо и налево?

Я сжала пальцы на бумаге излишне сильно, край письма смялся. Только тогда я поняла, что стою здесь, посреди двора, уже добрую минуту, замерев как истукан и забыв обо всём на свете.

«Я выезжаю к тебе».

Это значит, что он уже в пути, что он уже решил, уже собрался, уже мчится сюда на лошадях или в карете, преодолевая расстояние между нами с каждым ударом копыт по дороге.

А письмо написано девять седьмиц назад. Девять седьмиц! Оно болталось где-то на почтовых станциях, прежде чем наконец добраться до меня. Девять седьмиц, за которые можно было объехать пол континента, не то что добраться из столицы до этого захолустного поместья на краю границы.

Боже милостивый. Он может быть здесь в любой момент. Может быть, через несколько дней. Может быть, завтра. Может быть, он уже стоит за воротами и ждёт, когда его впустят, а я здесь мнусь с письмом в руках и пытаюсь понять, что, чёрт возьми, мне теперь делать!

Сердце ухнуло вниз, провалилось куда-то в область желудка, и я почувствовала, как подступает тошнота, холодная, липкая, сжимающая горло так, что стало трудно дышать, трудно сглотнуть, трудно даже просто стоять прямо и не сгибаться пополам от внезапного приступа паники.

Дядя. Родной брат отца покойной Микэль. Человек, который знал её с детства, который помнил, как она выглядела в пять лет, как в десять, как в пятнадцать. Который знал её голос, её смех, её манеры, её привычки. Тысячу мелких деталей, которые делают человека тем, кто он есть, и отличают его от любого другого человека на этой планете.

А я?

Я была чужой душой в чужом теле!

Самозванкой, которая влезла в чужую жизнь, как в чужое платье, и теперь пыталась притвориться, что это платье сидит на ней идеально, что никто не заметит, что швы трещат по швам, что рукава слишком длинные, а подол волочится по земле. Я до сих пор спотыкалась о местные обычаи, с трудом вспоминала имена слуг, не знала, как правильно носить эти чёртовы корсеты и многослойные юбки! И постоянно ловила себя на мысли, что говорю что-то не то, делаю что-то не так, выдаю себя какой-то мелочью, на которую в прошлой жизни никто бы не обратил внимания, но здесь она торчит, как красный флаг на белом снегу.

Что, если он поймёт?

Мысль остро пронзила меня, я ощутила, как по спине пробегает холодок, как мурашки вскакивают на руках, несмотря на солнце.

Что, если он посмотрит на меня и сразу увидит? Увидит, что я не его племянница, что это не Микэль, которую он помнит, что в этом теле сидит кто-то совершенно другой, кто-то чужой, кто-то, кто не имеет права носить это имя, жить в этом доме, распоряжаться этим наследством?

С Аникой было легко. Она ребёнок, пятилетняя девочка, для которой весь мир состоит из простых понятий: мама добрая или злая, мама рядом или далеко, мама любит или не любит.

Она просто радовалась, что мама наконец-то перестала кричать на неё, перестала плакать, стала доброй, стала такой, какой должна быть настоящая мама, и этого было достаточно, чтобы она приняла меня без вопросов, без сомнений, без тени подозрения.

Со слугами было терпимо. Они видели барыню, леди, хозяйку поместья, и этого было достаточно. Они не знали покойную Микэль, чтобы замечать различия, чтобы ловить меня на мелочах, чтобы задаваться вопросом, почему госпожа вдруг стала говорить по-другому, двигаться по-другому, смотреть на мир другими глазами.

Фания… Фания, возможно, что-то и подозревала, это было очевидно по тому, как она смотрела на меня иногда. Но она молчала, принимала меня такой, какая есть, вероятно, списывая это на то, что не видела Микэль так часто даже в прошлом.

Но дядя?

Как мне обмануть его? Можно ли вообще обмануть человека, который знает «тебя» с детства?

В прошлой жизни я бы сказала: нет, невозможно. В прошлой жизни я бы посмеялась над самой идеей, что можно притвориться кем-то другим настолько убедительно, чтобы обмануть родного человека.

Но сейчас… сейчас у меня не было выбора. Либо я справлюсь с этим, либо всё рухнет.

Дом, безопасность для Аники, будущее для детей из приюта, работа для слуг, планы насчёт постоялого двора с Райнором — всё это может обрушиться в одно мгновение, если дядя скажет: «Это не моя племянница. Это самозванка. Лишите ее всего. А лучше — сожгите на костре». Ну, а что⁈

И самое главное… Отберут ли они Анику?

Отберут, конечно…

Посадят меня в тюрьму за мошенничество? Или просто объявят сумасшедшей и отправят в какой-нибудь монастырь, где запрут в келье и будут пичкать травами, пока я не перестану твердить, что не помню собственного прошлого?

Господи! Надо было спросить у Райнора, что бывает в этом мире за раскрытие попаданцев. Он попал сюда раньше, он наверняка думал об этом, наверняка взвешивал риски, наверняка выработал какую-то стратегию, как не выдавать себя.

А я? Я была настолько поглощена текущими проблемами — детьми, слугами,