Виннипегская Cтена и я - Мариана Запата

– А твоя сестра?

– Мы не виделись несколько лет после того случая. Знаешь, что самое обидное? Она так ни разу и не извинилась. – Я пожала плечами. – Может, это делает меня черствой, но…

– Это не делает тебя черствой, Вэн, – хрипло прервал он. – Тебя предал тот, кому ты должна была доверять. Никто не осудит тебя за то, что ты не рвешься к ней в объятия. Я не прощаю и за меньшее.

Горькая усмешка вырвалась у меня.

– Ты удивишься. Эта тема до сих пор болезненна. Кроме брата, никто не понимает, почему я до сих пор злюсь. Почему не могу просто отпустить. Я понимаю, что они никогда меня не любили, но до сих пор чувствую это как предательство – то, что они были на ее стороне. Не понимаю почему. Что я сделала не так? Как я должна с этим жить?

Эйден нахмурился:

– Ты – хороший человек, Ванесса. И талантливый. Посмотри на себя. Не знаю, что представляют из себя твои сестры, но уверен – они и мизинца твоего не стоят.

Он перечислял мои достоинства так просто, как будто говорил очевидные вещи. Я не знала, что ответить – особенно потому, что знала: Эйден не стал бы говорить это просто для утешения. Его нельзя было заставить сказать то, чего он не думал.

Но прежде чем я успела это осознать, он сделал признание, к которому я совсем не была готова:

– Я сам вряд ли могу раздавать советы о семье. Я не разговариваю с родителями уже двенадцать лет.

Я сразу ухватилась за эту тему, предпочитая говорить о нем, а не о себе.

– Я думала, ты с пятнадцати жил с бабушкой и дедом.

– Да. Но дед умер, когда я был в старших классах. Родители пришли на похороны, только чтобы наследство поделить. А там узнали, что он все оставил бабушке. Мама пожелала мне беречь себя. С тех пор я их не видел.

– Отец ничего не сказал?

– Мне было четырнадцать. Как раз перед тем, как я стал быстро расти.

Он откашлялся и устремил глаза в потолок. Он знал, что я знала.

– Он слишком много выпил в тот день. Разозлился на меня за то, что я съел последнюю баранью отбивную… и толкнул меня в камин.

Я убью его отца.

– Ты поехал в больницу?

Усмешка Эйдена застала меня врасплох.

– Нет. Он не пустил меня. Вот почему так плохо зажило.

Ох-х, я съехала ниже по кровати, не в силах взглянуть на него. Это он чувствовал? Стыд и гнев?

Что я должна была сказать после такого? И было ли что сказать? Кажется, целую вечность я лежала, задыхаясь от неясных слов и убеждая себя, что у меня не было причины плакать, раз Эйден не плакал.

– Твой отец такой же большой, как ты?

– Уже нет, – он жестко усмехнулся. – Нет. Он весит, может, чуть больше семидесяти килограммов, ростом около метра восьмидесяти. По крайней мере, он был таким, когда я в последний раз его видел.

– Угу.

Он поерзал на кровати, а потом резко добавил:

– Я уверен, что он не мой настоящий отец. Они с матерью оба блондины. Среднего роста. Бабушка с дедом тоже блондины. Одно время мама работала с парнем, который был очень добр со мной, когда я заходил к ней на работу. Родители часто ругались, но я думал, это нормально, потому что отец всегда искал, с кем бы сцепиться. Не важно с кем.

От меня не ускользнуло, что все это было очень похоже на парня Дианы.

– Бабушка как-то призналась, что мама изменяла моему отцу.

Мне стало интересно, живут ли они до сих пор вместе.

– Похоже, это довольно неприятный опыт для них обоих.

Эйден кивнул, дыхание его было медленным и глубоким, взгляд был прикован к телевизору.

– Ага. Но теперь я вижу, что они оба были так несчастны друг с другом, что не могли бы полюбить меня, что бы я ни делал. Это осознание сильно облегчило мне жизнь. Лучшее, что они сделали, – это отказались от своих прав и отдали меня бабушке с дедушкой. Я ничего им не сделал, и для меня все обернулось к лучшему. Все, что у меня есть, – все это благодаря бабушке и деду.

Эйден повернул голову и убедился, что наши глаза смотрят друг на друга.

– Я не собирался тратить свою жизнь, расстраиваясь, что вырос среди людей, которые ничего не смогли сделать со своей жизнью. Главная заслуга родителей в том, что они показали мне, кем я не хочу стать.

Почему мне показалось, что он говорит о моей матери?

Какое-то время мы лежали, не говоря ни слова. Я думала о своей матери и об ошибках, которые я совершила за все эти годы.

– Иногда я задаюсь вопросом, какого черта я все еще пытаюсь наладить отношения с матерью. Если я не звоню ей, она набирает мне два раза в год, если только ей не нужно от меня что-нибудь или если она вдруг не чувствует угрызений совести из-за воспоминаний о том, что она сделала или не сделала. Знаю, что паршиво так думать, но что поделаешь.

– Ты рассказала ей, что мы поженились?

Я усмехнулась.

– Помнишь, мы ездили к адвокату, и ты ответил на ее звонок? Она позвонила, потому что кто-то рассказал ей о нас.

Я снова усмехнулась, но в этот раз вышло гораздо злее.

– Когда я перезвонила, первое, что она спросила, – когда я достану ей билеты на твою игру. Я сказала, чтобы она никогда больше не просила об этом. И как же она ощетинилась… Клянусь богом, даже сейчас я думаю о том, чтобы, надеюсь, никогда, никогда в жизни не стать похожей на свою мать.

Мои руки начали судорожно сжиматься, и я заставила их расслабиться. Я успокаивала себя, пытаясь подавить гнев, которым меня накрывало время от времени.

– Как я уже говорил, я незнаком с твоей матерью и вообще не хочу знакомиться, но ты все делаешь хорошо, Вэн. Чаще всего даже лучше чем хорошо.

Хорошо. Чаще всего. Выбор слов заставил меня улыбнуться в потолок и почти успокоиться.

– Спасибо, здоровяк.

– Угу, – ответил Эйден, а потом уточнил: – Я бы сказал «всегда», но я знаю, сколько ты должна за учебу.

Я перекатилась на бок, чтобы посмотреть на него. Наконец-то.

– Мне было