Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Дамир посмотрел на нее.

— Да.

Одно слово. Но в нем была целая комната боли.

— А он? — спросила Ася осторожно. — Был похож на портрет?

— Портрет слишком правильный. Его писали уже после смерти, по фотографиям. Там есть улыбка, но нет того, как он улыбался, когда собирался сделать глупость. Нет, как он морщил нос, если врал. Нет, как он спал в машине, открыв рот, хотя в детстве клялся, что никогда так не делает. Нет, как он разговаривал с людьми так, будто каждый заслуживает последней возможности оказаться лучше, чем кажется.

Ася опустила взгляд на огонь.

— Вы говорили, он верил, что у плохих людей есть точка, где они остановятся.

— Да.

— А вы не верили?

— Я верил, что у плохих людей есть интересы. Если правильно понять интересы, можно предсказать поступки. Рустам считал, что я циник. Я считал, что он романтик с дипломом по финансам.

— И кто был прав?

Дамир усмехнулся. Без веселья.

— Оба. Поэтому оба ошиблись.

Огонь потрескивал. За окном уже темнело окончательно.

— Когда он занялся северным проектом, — продолжил он, — я сначала думал, это хорошее место для него. Социальная часть, фонд, медицинский блок, работа с людьми. Не жесткие переговоры по земле и подрядчикам. Думал, пусть учится там, где меньше грязи. Оказалось, грязь просто была лучше прикрыта красивыми словами.

— Он сам нашел махинации?

— Да. Сначала мелочи. Завышенные сметы. Подрядчик, который получал авансы за работы, которых не было. Документы по медицинскому блоку, где суммы проходили странными цепочками. Он пришел ко мне с этим как с открытием века. Я сказал, что это обычная строительная грязь, не лезь глубже без юристов. Он обиделся. Сказал, что я вижу в людях только схемы и потому пропускаю моменты, когда схемами прикрывают преступления.

— Он был прав?

Дамир молчал.

Потом сказал:

— Да.

Ася не стала вставлять слова. Ему нужно было договорить самому.

— За неделю до смерти он сказал, что нашел не просто финансовую махинацию. Что в проекте есть старая история с медицинским объектом, людьми, перемещенными бумагами, фондом. Он говорил обрывками, потому что боялся, что нас слушают. Тогда я еще считал это паранойей. Представляете? Я. Считал. Паранойей.

Он усмехнулся, но в этом звуке было столько горечи, что Ася сжала пальцы на стакане.

— Он сказал, что у него есть доказательства. Не все. Ключ к доказательствам. Что ему помогает человек изнутри структуры Лебедевых. Он не назвал имя. Я надавил. Он сказал: “Не все люди у Лебедева — Лебедев”. Я разозлился, потому что считал, что он опять играет в доверие к тем, кому доверять нельзя. Мы поссорились.

— В последний раз?

— Нет. В предпоследний.

Дамир смотрел на печь, но, кажется, видел не огонь.

— В последний раз он позвонил в день аварии. Сказал, что едет на встречу и после нее привезет мне пакет. Я спросил, с кем встреча. Он ответил: “Если скажу, ты сорвешься и все испортишь”. Я сказал что-то... — Дамир замолчал. Пальцы на металлическом стакане сжались. — Что-то вроде: “Перестань изображать героя, которым не являешься”.

Ася закрыла глаза на секунду.

Вот она. Не вина из факта. Вина из последней фразы. Невозможная, жестокая, человеческая. Люди редко успевают сказать перед смертью близких то, что хотели бы оставить последним. Чаще остаются раздражение, обрывок, недосказанность, упрямство, бытовая грубость. А потом именно это живет вместо прощания.

— Он рассмеялся, — сказал Дамир тихо. — Сказал: “А ты перестань изображать камень, у которого есть телефон”. И отключился. Через четыре часа мне позвонили из больницы.

В домике стало очень тихо.

Ася не знала, что сказать. Любые слова казались либо слишком маленькими, либо слишком наглыми. “Вы не виноваты” — уже сказала, и это правда, но сейчас она звучала бы как попытка заклеить глубокую трещину бумажной полоской. “Мне жаль” — честно, но недостаточно. Она просто сидела и смотрела на него, и впервые понимала не историю Рустама как часть расследования, а Рустама как человека, которого Дамир потерял в середине фразы.

— Кравцов знал, куда бить, — сказала она наконец.

— Все знали. Я не скрывал, что винил себя. Сначала. Потом понял, что это удобно слишком многим. Моя вина стала для них лучшим способом закрыть вопросы. Если Дамир виноват, потому что давил на брата, значит, не нужно спрашивать, кто убрал записи с камер. Если Дамир сошел с ума от горя, значит, не нужно читать документы, которые он принес. Если Дамир бьет Орлова, значит, Орлов жертва, а не человек, который последним видел часть пакета Рустама.

— Орлов видел пакет?

— Я думаю, да. Доказательств нет.

— А мама?

Он посмотрел на нее.

— Возможно, она была тем человеком изнутри.

Ася медленно выдохнула.

Возможно. Она снова ненавидела это слово. И все же теперь оно звучало не как отговорка, а как мостик через пропасть: слишком узкий, опасный, но единственный.

— Тогда мама могла передать Рустаму ключ, — сказала она.

— Или собиралась.

— Или он дал его ей?

— Да.

— Или они оба знали о ячейке.

— Да.

— И один не успел отдать пакет вам, а другая не успела отдать что-то мне.

Дамир кивнул.

— Похоже на то.

Ася посмотрела на огонь. Ей вдруг стало холодно, несмотря на печь и пальто. В голове снова всплыла мама у кровати: “Если со мной что-то случится, не верь ему”. Детский полусон, который теперь стал частью цепи. И шкатулка. Флешка. Ночные звонки. Ссоры.

— После ее смерти я стала чужой в своем доме, — сказала она.

Дамир молчал. Но теперь молчание не отталкивало. Оно приглашало говорить дальше, если она сможет.

— Не сразу, наверное. Или я не сразу поняла. Первые дни все были вокруг. Похороны, люди, цветы, отец с таким лицом, будто он превратился в камень. Я тогда думала, что если он камень, значит, ему больнее всех. А мне надо быть хорошей, тихой, не мешать. Потом стали убирать мамины вещи. Сначала говорили — временно. Чтобы не ранить. Потом — чтобы дом не превращался в музей. Потом Лариса начала появляться чаще. Не сразу как новая жена. Сначала как “помогает отцу”, “разбирается с благотворительным отчетом”, “поддерживает семью”. Она очень хорошо умеет входить через полезность.

Дамир тихо сказал:

— Да.

— Милана приходила с ней. Сначала она была просто чужой девочкой, которая громко смеялась в доме, где мне казалось неприличным даже дышать. Потом отец начал говорить: “Посмотри на Милану, она так старается быть доброжелательной”. Потом: “Милана легче переживает перемены, учись”. Потом она получила комнату рядом с моей. Потом моя комната стала меньше, потому что “Асе теперь не нужны детские вещи”. Потом