Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

Она подняла глаза.

Он стоял совсем близко. Без стола между ними. Без карты. Без Тарра, Марты, бумаг и чужих глаз.

Опасно.

Очень.

— Вы говорите так, будто верите в меня больше, чем я сама, — сказала Алина тихо.

— Это не вера.

— А что?

Пауза.

Одна.

Вторая.

— Наблюдение, — ответил Рейнар.

И вот это было хуже всякой нежности.

Потому что честнее.

Потому что после всего он смотрел на неё не как на женщину, за которую отвечает, не как на жену, которой обязан, не как на помеху.

Как на силу, которую нельзя больше не учитывать.

А сила, признанная таким мужчиной, опасно быстро становится личным.

Он, кажется, понял это в ту же секунду, что и она.

Потому что взгляд его опустился к её губам всего на миг.

Но этого хватило.

Слишком.

— Не надо, — тихо сказала Алина.

— Я ничего не сделал.

— Именно поэтому не надо.

Он медленно выдохнул.

Так, будто сдержал не движение даже — самого себя.

— В Бранном, — сказал он уже обычнее, — будут закрываться ставни на ночь. И вы не спорите с этим.

Она почти рассмеялась.

Почти.

— Вот теперь всё встало на место. Я уж испугалась, что вы стали слишком разумным.

Уголок его рта дрогнул.

— Не надейтесь.

В дверь постучали.

Снова.

На этот раз быстро.

Слишком быстро.

Когда Тарр вошёл, лицо у него уже было другим — не деловым. Военным.

— Милорд. Миледи. По западной галерее нашли человека.

Алина сразу выпрямилась.

— Илару?

— Нет, — сказал капитан. — Хуже. Женщину из внутренних швейных. Жива, но еле держится. Похоже, её долго прятали в старой бельевой за часовней. И она всё время твердит одно и то же.

— Что именно? — спросил Рейнар.

Тарр перевёл взгляд с него на Алину.

И ответил:

— Что леди Арден уже увезли в Бранное раньше вас.

Глава 32. Разорённая земля генерала

Бранное встретило её запахом гнилого зерна, холодной речной тины и запущенности, у которой, как у старой болезни, всегда одно лицо — усталое, злое и чуть виноватое.

Дорога заняла почти весь день.

Сначала крепость долго не отпускала. Сборы, ящики, книги, связки сушёных трав, спор с Дарой, которая полчаса орала, что “в приличные ссылки уезжают с платьями, а не с котлами”, а потом всё равно лично проверила, как уложили крупу, соль и медные половники. Мира бегала между сундуками с таким напряжённым лицом, будто её не в поместье везли, а в логово людоедов. Марта ворчала, что нормальная женщина на новое место первым делом берёт нож, полынь и соль, а не шёлковые накидки, и потому Алина, по её мнению, начала вызывать у неё всё большее уважение.

Рейнар не мешал.

Но был рядом в каждой мелочи.

Он сам утвердил список людей охраны. Сам велел перегрузить часть лекарских запасов в отдельную повозку. Сам снял с хозяйственных книг несколько печатей, чтобы их не могли задержать на воротах. И сам, не спрашивая её мнения, добавил к отряду ещё двоих молчаливых мужчин с лицами, на которых было написано: если кто-то полезет к карете миледи, закопают сразу, а объясняться будут потом.

Это раздражало.

И, что хуже, успокаивало.

Проклятье.

Прощание с крепостью тоже вышло не таким, как она ожидала.

Никто не плакал у крыльца. Никто не заламывал рук. И всё же во дворе собралось слишком много людей для “тихого временного перевода по здоровью”. Жёны солдат, две женщины из предместья с детьми, старуха у входа в лечебницу, несколько раненых, которых она вытаскивала в первые недели, Дара в перемазанном переднике, Мира, Марта и даже Грета, упрямо прятавшая глаза, чтобы не показать, как её это задевает.

Леди Эстор прислала не письмо — тёплый плед для дороги, маленькую корзину с сушёной малиной для Марты и короткую записку без лишних слов:

“Если кто-то назовёт это изгнанием, я назову это трусостью тех, кто испугался вашей пользы.”

Хорошо.

Очень.

Но даже это не отменяло факта: её всё-таки выталкивали из крепости.

Просто теперь выталкивали в место, которое могло стать её собственным.

Рейнар спустился во двор уже в плаще для дороги. Не в парадном, не в кабинетном. В том самом тёмном, грубом, с которым он казался не лордом, а войной, решившей проехаться верхом.

Алина ожидала, что он проводит её до ворот и вернётся.

Вместо этого он сел в седло рядом с каретой.

— Вы едете до Бранного? — спросила она, прежде чем успела решить, нужно ли показывать удивление.

— До Бранного, — ответил он.

— Из жалости?

— Из недоверия к дороге.

— Какая романтика.

— Не начинайте.

Плохая искра, ставшая уже почти привычной, скользнула между ними и тут же ушла в холод.

Но её всё равно заметили.

Тарр, конечно. Марта — разумеется. Дара, скорее всего, тоже, хотя делала вид, будто ругается с возницей.

Очень хорошо.

Очень плохо.

Пока они ехали, снег шёл то мелкой крупой, то мокрыми тяжёлыми хлопьями. Северный тракт постепенно менялся: от камня крепостной дороги к разбитой зимней колее, от густого людского следа к пустым перелескам и редким сторожевым хатам. Чем дальше они уходили, тем беднее становился пейзаж. Сначала пропали торговые повозки. Потом — ухоженные дворы. Потом даже мосты начали выглядеть так, будто их чинили молитвой и чужой нуждой.

Рейнар почти не разговаривал.

Только один раз, когда карету слишком сильно тряхнуло на ледяной выбоине, и Алина едва не ударилась о стенку, он мгновенно придержал дверцу снаружи и холодно приказал вознице снизить ход.

Не ей.

Дороге.

Лошадям.

Ветру.

Но её тело всё равно отозвалось на этот короткий жест быстрее головы.

К вечеру впереди показался Бранное.

Сначала — почерневшая сторожевая башня у реки.

Потом — длинный, низкий дом с выбитыми где-то ставнями и крышей, которую латали слишком разными руками в слишком разные годы.

Потом — амбары. Полупустые по виду ещё снаружи. Забор, местами заваленный. Сад, который даже зимой выглядел не уснувшим, а забытым. Две деревни в низине, откуда тянуло дымом, навозом, мокрым сеном и тем особым запахом человеческой бедности, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз приходилось работать в районной больнице в холодный сезон.

Даже лошади будто пошли тише.

Поместье не выглядело мёртвым.

Оно выглядело брошенным живьём.

— Так вот что тут называли “временным домом”, — тихо сказала Алина.

Рейнар подъехал ближе.

— Здесь не было руки.

— Нет. Здесь её было слишком много. Просто ни одна не держала до конца.

Он посмотрел на