Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

Хотелось верить, что «жизелями», как называли в это время дам для непотребных утех, до свадьбы, которую и так назначили слишком быстро — на середину июля, он не пробавляется. В 43-м, кажется, году, этот род деятельности был взят на врачебный список и стал вполне официальным занятием для бесприданниц, сирот и прочих, кто упорно не желал умирать от голода, совсем не имея средств к существованию. И, наверное, грех осуждать их за это.

Незаметно отпели соловьи и подключились к музыкальному оформлению лета кукушки.

Меня наполняло ощущение спокойного счастья, и трудно объяснить это состояние только радостью за Фредерика. Было что-то еще… в том числе я вдруг почувствовала себя женщиной — очень молодой еще, а может и красивой женщиной. Знаки мужского внимания (пускай и от Басова) неожиданно понравились. Может потому, что конфеты оказались вкусными?

Костя… теперь я знала причину его молчания, вернее причину того, как он меня бросил. Или правильнее — разумно расстался? Плохо только, что совсем без прощальных слов. Чего я ждала — сожалений, признаний в вечной любви, оправданий? Да, Боже упаси! Я и сама пришла к тому же, но хотя бы пыталась как-то смягчить для него, объяснить… он просто промолчал.

Не обида! Человека нельзя обидеть, если он не чувствует себя обиженным. Только он сам выбирает — обижаться или нет, а я в принципе неспособна была обижаться на Костю. У нас было слишком много хорошего и даже волшебного… но я рассталась с ним, по сути, только встретившись — всегда знала, чем все закончится. Может он чувствовал это — внутренний кордон, который я старательно охраняла, боясь той самой боли, без которой-таки не обошлось. Может решил, что люблю недостаточно, раз не верю в нас. Но должен же был он знать, что я родила дочку и сроки совпадают… не мог не знать тогда, что овдовела — они держали связь с Ольгой.

И все-таки не обида. Щемящая грусть, когда я вспоминала его, а еще огромная благодарность за Настеньку и за желание ко мне — такое сильное, такое яркое! За то, какой он удивительный и замечательный. Все-таки наша история получилась сказочно красивой, даже если она больше о страсти, чем о любви.

Я надолго запомню 5 июля. В имении и селе шли приготовления к Ивана Купала, вслед за этим через неделю должна была состояться свадьба. Никто не бегал, выпучив глаза и подобрав юбки, но напряженность и нервность приготовлений чувствовалась. Я хотела помочь, но как? И все-таки с предложением об этом подошла.

В кабинете маменька и Миша делали расчеты расходов и строили планы.

— Я мало понимаю во всем этом, как и в сельском хозяйствовании, — заглянула я в росписи и цифры на листе, — но как-то помочь готова.

— В хозяйствовании нет ничего сложного. Нужно следить за погодами и выполнять ряд известных действий… — задумалась маменька, — пожалуй, еще и в отношении дело, потому я так успешна по сравнению с прочими.

— Отношении к чему?

— К кому, Тая… вспомни пасеку.

Я вспоминала — долбленые из колод ульи, дед в просторной холщовой рубахе, аромат воска, цветов, сладости и тихий умиротворяющий гул…

— Я люблю там бывать, хотя и была как-то укушена пчелой. А старик замечательный пасечник — влюблен в своих пчел, и они его любят. Так полагаю все и строится… Запомни — таких работников необходимо всячески анкуражировать.

Зависнув на миг, я кивнула — поощрять то есть.

— И как же ты анкуражировала пасечника?

— Ну как же? Я ведь рассказывала тебе — выстроила дом его сыну и отдала за него дочь Даши, когда та испросила дозволения. Муж ее также занимается пчелами. Я не продаю людей, Тая, и не лезу в их семьи — это, ко всему, еще и нервно, и хлопотно. Так зачем? Разрешаю свободно собирать хворост и пилить сушины в лесу, брать грибы и ягоды, ловить рыбу в ручье…

Я слушала, кивала…

Горько было и тошно.

Я так и не нашла в себе смелости пойти в село и войти в крестьянскую избу — страшно было. Страшно, что люди владеют людьми, считая, что имеют право. Пускай и «анкуражируя» их, пускай и не продавая, как скот — хотя это, мать его, действительно громадное достижение! Маменька не то, чтобы жирует на чужой крови — она управленец и довольно-таки грамотный, учитывая, что северо-запад зона рискованного земледелия. А я тунеядка, по сути, дармоед, паразит, трутень… и, как тот страус, не желаю видеть очевидного. Чувствовать бессилие, вину — не желаю. Стараюсь не думать и не вспоминать тот же Вюртемберг, где грамотность норма, где успешно развивается наука и промышленность. Я так долго старалась понять Его… и нельзя было слишком глубоко вникать во все это, потому что начну ненавидеть. Он ищет способ уйти от крепостничества, никого при этом не обидев. Работает комиссия… но не десятки же лет? Господи, какое лицемерие!

Ровно звучал женский голос, маменька педантично перечисляла:

— Раз в две недели обоз с рыбаками уходит к Чудскому озеру. И рыбу оттуда я раздаю, а также складываю в рыбный ледник, сушу, вялю, копчу. И раздаю все это опять. Человек много не наработает, питаясь травой и черным хлебом. Когда мы купили имение, такой и была их еда. К апрелю закончилось зерно, соленые грибы и капуста — так случается каждый год. Я смотрела, как дети пихают в рот только проклюнувшуюся из земли сныть… Теперь мои люди не голодают и полагаю благодарны мне за это. Кузнец у нас хорош, травница, повариха знатная, швея… и еще есть одна — зову ее готовить варенья. Кто-то приболевшую скотину лучше всех выхаживает…

— Барыня! — выкрикнул дворовый мальчишка, — просют вас там — мушчина. Принять изволите?!

— Не ори так — в ушах звенит! — встала маменька, — кто бы это, раз Тимохе незнаком?

Я обрадовалась возможности отвлечься от самокопания, подошла к окну… и сердце замерло, а потом дернулось где-то в горле и понеслось вскачь! Развернулась — юбки взметнулись. В груди сдавило — трудно стало дышать. Не ожидала.

— Мама, это ко мне — Сергей Загорянский, — отмирала я, начиная дышать и понимать.

— Ты куда? Корсет, Таисия… Таисия — корсет! — повторила она с нажимом.

— Да блин! Мама… это друг Константина Николаевича.

— Кор-сет!

— Твою ж мать же… — шептала я уже про себя, судорожно выпутываясь из домашнего сарафана и глядя потом через плечо в зеркало на то, как спешно и ловко шнурует меня мамина Алена. Лицо горело и руки тряслись, пока натягивала