Пара - Эли Хейзелвуд

То ли из-за позы, то ли из-за того, что моя течка подошла к концу, снова принимать его в себя трудно. Коэн ничего не делает, чтобы помочь, и смотрит, проглатывая ободряющие звуки, очарованный тем, как мне приходится останавливаться и постепенно привыкать. Он слишком толстый. Затем во мне возникает внезапное влажное возбуждение. Его ноздри раздуваются, пальцы судорожно сжимают простыни. И только когда я сажусь на него полностью, когда наши бедра соприкасаются, я получаю в награду прикосновение его большого пальца к моему клитору.

Растяжение наполняет меня до предела и дальше, но на этот раз ни один из нас не заботится о комфорте. Настойчивость все еще присутствует, кипит между нами, в другой форме. Цель больше не в том, чтобы испытать оргазм. Мы хотим ... Я не уверена. Возможно, создать воспоминание. Итак, мы двигаемся медленно. Мы делаем это последний раз, двигая бедра неспешно вверх и потом вниз. Сначала опустошенные, затем наполненные. Наши взгляды встречаются внизу, в том месте, где он входит в меня.

Потная, липкая кожа.

Отчаянные объятия.

Умоляющие, одурманивающие поцелуи.

В каком-то смысле, это наш первый раз. Но во всех отношениях это последний.

— Коэн, — выдыхаю я.

Я хочу объяснить ему, что он перестраивает меня изнутри, придавая мне более прочную, упругую форму. Но я не могу. Не тогда, когда он смотрит с ошеломленным выражением лица, как будто существование меня, и то, что мы делаем, это что-то, чего он не принимал во внимание.

— Коэн, — повторяю я, кончая, влажно обхватывая его по всей длине.

Все еще подергиваясь от удовольствия, я наклоняюсь. Мы целуемся. Долго и неторопливо. Беспорядочно и глубоко.

— Коэн, — повторяю я.

Он молчит. Слов нет. Только хриплое дыхание, приоткрытые губы и все недосказанное, запертое за ними. Но это хорошая тишина. Она дает мне шанс сказать то единственное, что я сдерживала.

Я наклоняюсь и шепчу ему на ухо: «Я люблю тебя. И я никогда не собираюсь останавливаться, несмотря ни на что.»

Я кончаю снова, и он тоже кончает, узел набухает, удовольствие острее ножа, пронзает нас насквозь. Хватка Коэна сжимает меня сильнее, оставляя на моей плоти отметины размером с его пальцы. Он -скопление бессловесных звуков и невидящих глаз, широко раскрытых от чего-то, чего я не могу понять.

Он никогда не говорит, что любит меня, но это написано у меня на коже.

Глава 35

Его обязанности перед стаей и перед своей парой должны разорвать его на части. И всё же он никогда не чувствовал себя более цельным, чем в этот миг.

Первое, что говорит мне Аманда, когда я под вечер выхожу из пустой хижины Коэна, решительное:

— Только не делай этого.

— И тебе здравствуй, — отвечаю я, нагибаясь, чтобы погладить Мерцашку. Он так радостно машет хвостом, что я не могу не засмеяться. — Не делать чего именно?

— Не думай о том, что теперь все знают, чем вы с Коэном занимались последние дни.

Я замираю.

— У меня и в мыслях не было.

— Вот и не начинай. Внутренний круг Коэна и так счастлив до визга, что «мама и папа наконец-то повеселились вместе».

В голове роится столько вопросов, что я решаю не задавать ни одного.

С обречённым смирением опускаюсь на ступени веранды и просто наслаждаюсь моментом. Мерцашка прижимается ко мне боком, лёгкий ветер гладит кожу, пахнет свежестью и хвоей. Я хочу большего. Хочу исследовать скалы и берег в облике волчицы. Хочу бежать. Каждая клетка тела горит этим желанием.

— Ты… — Аманда смотрит на меня настороженно. — …в порядке? Я знаю, жара может быть, ну, довольно бурной. Он не…

— Мама не причинила папе боль. И наоборот тоже, — отвечаю сухо. — А ты как? Каково было быть временным Альфой?

Она закатывает глаза.

— Ничего особенного. Самым ужасным был спор между двенадцатилетним мальчишкой, который запустил мяч в сад соседа, и старым брюзгой, который хотел этот мяч сжечь. Сначала вмешались родители, потом всё село. И из мелочи вышла чуть ли не вселенская драма.

— Занимательно. И на чьей стороне ты была?

— Вот в этом и задача Альфы. Он не занимает сторону. Он посредничает, сглаживает углы. У него есть авторитет, чтобы остановить глупости, но чтобы этот авторитет заработал, нужно время. Коэн? Он щёлкает пальцами, отпускает парочку крепких слов и всё работает как часы. А я? Против меня возмущаются, спорят, жалуются. Мне приходится уговаривать, льстить, убеждать, а это вообще не моё. Пусть Йорма берёт эту роль, если хочет.

— Очаровательно, — говорю я, хотя на самом деле мне становится яснее, почему Коэн так удивляется, когда что-то идёт не по его плану. — Что-нибудь ещё? Неле и люди в порядке?

— Всё хорошо. Неле сказала, что хотела бы с тобой поговорить.

— Класс. Может, я могла бы…

Резкий треск перебивает меня. Я вздрагиваю. Мерцашка с лаем несётся за угол, исследовать источник звука.

— Ах, это просто Коэн, — спокойно говорит Аманда. — Он был на пробежке, теперь колет дрова.

Сердце у меня подпрыгивает.

— Я думала, он уехал. — я встаю, останавливаюсь, заливаюсь румянцем, осознав, что бросила Аманду посреди фразы. — Можно я… на минутку схожу, поздороваюсь?

Её улыбка слишком понимающая. Мне сразу перестаёт быть стыдно.

Коэн стоит у мастерской. И всё сразу сливается в единый, завораживающий образ. Игра мускулов, когда он замахивается топором; запах сосны; пот, блестящий на его груди, стекающий по спине в пояс джинсов. Он дышит тяжело, но не дает ни секунды на перерыв.

Я некоторое время просто смотрю на него и думаю, нормально ли чувствовать столько к одному человеку.

Так много. Так сильно.

Конечно, это несправедливо. Конечно, такая любовь должна быть предназначена для самого мироздания, а не для одной пары.

Но что, если он и есть моё всё?

Что, если он та единственная нить, что держит всё во мне вместе?

Так вот каково это найти свою пару?

Может ли быть, что…

— Всё в порядке? — спрашивает он, даже не глядя в мою сторону.

Сердце у меня спотыкается.