Пара - Эли Хейзелвуд

знаю, что мне нужно. И я также знаю, что ему это нужно. Это включает его волчьи внутри меня, настолько глубоко внутри, насколько позволяет физика. Но я только что пришла в себя, у меня слишком ясная голова, чтобы так бесстыдно раздвигать его границы.

Поэтому я позволяю ему поцеловать себя. Я позволяю ему сказать мне, как сильно он любит каждую частичку меня, даже если он не говорит обо мне в целом. Я позволяю ему прикоснуться к тому месту, где мы соединены воедино, где его сперма и моя смазка вытекают наружу, как будто мы - единственное, что имеет значение в истории вселенной. Я позволяю ему заставить меня кончить снова, и массирую его узел, пока он тоже не кончает.

Я позволяю ему делать все, что он хочет, и притворяюсь, что у нас осталось больше, чем совсем немного времени вместе.

После обеда я просыпаюсь и наблюдаю за ним, пока он спит. От одного только взгляда сердце начинает биться чаще, а в животе всё переворачивается от того, как он красив для меня, как красиво его лицо. И то, что кроме меня, никто не видит.

Скулы, темнеющие до оливкового оттенка, когда я обвиваю руками его шею. Длинный, прямой нос, который он морщит, называя меня занозой. Шрамы, пробегающие по его лицу, когда он, не удержавшись, улыбается, и неглубокие ямочки под щетиной, которую он не сбривает просто из лени.

Я могла бы провести следующие сто лет, открывая в нём что-то новое, и всё равно не закончила бы список. Он мог бы стать делом всей моей жизни. Так же, как я его.

Жара снова поднимается, но я даю Коэну немного отдохнуть. Иду на кухню, чтобы налить себе свежей воды, стараясь не думать о том, как непривычно пусто и неуютно без нашего гнезда.

Через пару минут Коэн находит меня и тут же прижимает к холодильнику. Холодная сталь касается внутренней стороны моих бёдер, и по коже пробегает дрожь.

— Ты что, оделась? — произносит он, нахмурившись.

— Это всего лишь твой свитер. Я просто…

— Тебе не стоило уходить.

Он не шутит. Он и вправду раздражён из-за того, что я отошла на каких-то шесть метров и накинула свитер? Гормоны.

— Прости, — говорю я, пытаясь успокоить. — Я не хотела тебя беспокоить. Давай вернемся в постель.

Но мы этого не делаем. Он молча разворачивает меня и наклоняет над столом, не обращая внимания на разбросанные повсюду бумаги или бутылку. Он маневрирует мной, пока одно из моих колен не оказывается на краю, и как только я раскрываюсь, он толкается в меня так грубо, что я кончаю на середине первого толчка. Он связывает меня быстро, несколькими бесцеремонными, восхитительными движениями. Мои бедра дрожат от оргазма и усилий удержаться в вертикальном положении.

— Бедная убийца, — он обнимает меня и целует в щеку. — Она не сделала, как ей сказали, а теперь посмотрите.

Это не похоже на наказание, не тогда, когда его узел сжимается внутри меня. Это небольшое трение в сочетании с его рукой, поглаживающей мой клитор, заставляет меня кончать так часто, что я даже не помню, как добралась до кровати.

Утром третьего дня жара несколько спадает.

— Все кончено? — я спрашиваю Коэна. Он смеется.

Двадцать минут спустя, когда я забираюсь на него, отчаянно нуждаясь в оргазме, я понимаю почему.

Но это становится лучше. Менее интенсивно. С более длительными нормальными периодами. Конец уже близок, и я не хочу заканчивать.

Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы принять душ, но Коэн пытается отговорить меня от этого, протестуя, что я больше не буду пахнуть так, как он.

— Мы в твоем доме. Ты прямо здесь. Я ни за что не буду пахнуть так, как кто-либо другой.

Он некоторое время ворчит, потом присоединяется ко мне и помогает помыться, хотя все время выглядит угрюмым.

Милый.

Он такой милый.

Впервые за несколько недель вода не скребет мою кожу.

— Что было до неандертальцев? — я спрашиваю его позже.

Он пожимает плечами. Надувает губы.

— Кем бы они ни были, ты тот, кто был до них.

Он бросает мне яблоко, и его взгляд "заткнись и ешь" достаточно красноречив. Думаю, я прощена. Но я обманываю себя, потому что потом, когда температура снова поднимается, он заставляет меня заплатить за это своим ртом на моей вагине.

— Я не хотела ...

— Ты же не хотел смыть мою сперму, как будто это что-то плохое? — он так сильно сосет мой клитор, что я чуть не теряю сознание.

— Прости. Мне жаль. Коэн, пожалуйста, ты сказал, — я всхлипываю. Это слишком. Слишком хорошо. Это то, что происходит, когда люди медленно погружаются в безумие и отчаяние? Это то самое чувство?

— Ты сказал, что я не смогу прийти в себя после этого.

— Ты не можешь.

Он оставляет укус на нежной полоске там, где соединяются мое бедро и живот. Я вскрикиваю, хотя боль лучше, чем постоянное, непреодолимое напряжение.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Потому что, в отличие от тебя, я могу.

Он может. И он делает. Минуту спустя я смотрю на него широко раскрытыми глазами, когда он кончает, только что съев меня. Он рычит, проникая оргазмом в мою плоть, содрогаясь от удовольствия, целуя меня всю. М хотя я остаюсь дрожащей и неудовлетворенной, я знаю, что это самая эротичная вещь, которую я когда-либо испытывала.

Когда он поднимается, он все еще твердый, липкий, и я не могу отвести взгляд. Мои руки дрожат. Я быстро приближаюсь к тому моменту, когда буду умолять его, но это мой первый шанс по-настоящему взглянуть на его узел. Поскольку обычно он внутри меня.

— Могу я ...

Он откидывается на спинку гнезда. Притягивает меня к себе, прижимая к своему подбородку.

— Что?

— Можно мне потрогать это?

— Мой член?

— Нет, твой...

Он смеется.

— Из всех вещей, когда нужно спрашивать разрешения, трогать мой узел, это не то, о чем тебе стоит беспокоиться.

— Слишком чувствительный?

— Я не уверен. Мы все еще знакомимся с узлом.

Я бросаю на него быстрый взгляд.

— А безбрачие включает в себя...

Он фыркает.

—