Пара - Эли Хейзелвуд

— Тогда... почему?

— Это происходит только тогда, когда мы с нашими парами.

Его грудные мышцы поднимаются, затем опускаются, когда он переводит дыхание.

— Во всяком случае, после того, как мы их найдем.

— Ох.

Моя грудь сжимается.

— Это скоро пройдет. Никогда не длится так долго, когда я не внутри тебя. А может, и не пройдет. Я становлюсь по-настоящему счастлив, когда ты рядом.

Я сажусь на колени. Наблюдаю за ним, очарованная тем, насколько свободно он владеет своим телом. Даже после трех облаженных дней я все еще чувствую себя немного застенчивой, когда ловлю на себе его пристальный взгляд. Но он сказал, что я могу. Вообще, он сказал, что мне даже не нужно спрашивать разрешения. Поэтому я протягиваю руку и осторожно провожу пальцем по его члену. Его мягкое тепло вызывает небольшой шок, и я понимаю, что еще не делала этого.

Не прикасалась к нему. Не наслаждалась им.

Я спускаюсь к основанию, где его шишка все еще вздута и темна от крови. Коэн вздрагивает, закрыв глаза. Его рука так сжимает одеяло, что костяшки пальцев побелели.

— Тебе больно?

Этот вопрос забавляет его.

— Нет.

Это импульсивное решение наклониться ближе. И, возможно, двадцать лет вынужденного безбрачия все-таки оставили след. Возможно, подросток Коэн делал это не полностью и кое-что оставил без внимания.

Я могу указать пальцем именно в тот момент, когда его спокойное, любопытное выражение лица сменяется недоумением в широко раскрытых глазах. Когда мой рот оказывается всего на волосок от его члена.

Наконец-то он застигнут врасплох.

— Серена... - начинает он, затем замолкает со сдавленным стоном.

Я обвожу его языком. Немного посасываю. На вкус он как наркотик. Пульсирует во рту. Вводит меня в ступор.

— Черт, — ругается он.

Я не пытаюсь сделать ничего особенного, но Коэн, кажется, достаточно ошеломлен. Теряет дар речи. Его шея запрокидывается, лоб напряжен и покрыт бисеринками пота. Головка его члена упирается мне в горло, и он проводит рукой по моим волосам.

— Я собираюсь... Тебе нужно... Нет. — его щеки потемнели от крови.

Я мычу в знак согласия, но его запах подобен поводку, притягивающему меня ближе, умоляющему о большем. Я нужна ему, сейчас. Он в моей власти и его удовольствие зависит от меня. Я улыбаюсь, по-настоящему счастливая, и облизываю его узелок раз.

Это так приятно, что он сразу же начинает кончать. Неконтролируемые гортанные звуки, которые он издает. Он сжимает мою голову так крепко, что становится больно, а потом притягивает меня к себе на колени.

— Ты такая гребаная ...

Его член не ослабевает. Он жестко входит в меня. Узел не позволит ему проникнуть так глубоко, как мы хотим, но он, конечно, пытается. Я обвиваю руками его шею, крепко прижимаю к себе и отказываюсь отпускать.

На четвёртый день жара уходит.

Утренний солнечный свет просачивается в комнату и оставляет на стенах и полу россыпь золотых пятен. Я тянусь, открываю глаза и понимаю, что с моих плеч будто сняли камень величиной с пирамиду. Так хорошо я себя не чувствовала уже несколько месяцев. И это несмотря на то, что у меня накопилось не меньше тридцати часов недосыпа и я остро нуждаюсь в душе. Желудок урчит, как пустая пещера, требуя еды. Между ног больно, но всё остальное исчезло: ни головной боли, ни ватных мышц, ни той всеохватывающей усталости.

Какое чудо! Настоящее обновление. Симптомы жары подкрадывались так медленно, что я привыкла к ним, как к новой норме. Я уже и забыла, каково это не чувствовать себя коробкой солёных крекеров, пролежавшей в шкафу с сорок седьмого года.

Я не стану притворяться: я не смогу вскочить и пробежать марафон не рухнув от истощения. Но я в порядке. А после того, как я едва не умерла, это, чёрт возьми, шикарно.

Я поднимаю руку, провожу ею сквозь солнечный луч. Гляжу на ладонь и думаю о своей другой сути.

О том, как хрустит под лапами мягкий, влажный лесной мох.

О ледяном шоке, когда впервые прыгаешь в горную реку.

О неумолимой тяге луны.

«Да» говорит моё тело.

Новые клетки соединяются, старые отмирают.

Ногти вытягиваются в три раза длиннее обычного.

Лучевая и локтевая кости перестраиваются, и плоть послушно следует за ними.

Наконец-то.

Я выдыхаю, смеюсь от восторга, вращаю рукой, наблюдая, как она меняется, любуясь её грацией, её живой дикостью, её силой.

— Я всё ещё не видел твою волчью форму, — раздаётся рядом хрипловатый утренний голос Коэна.

Он всё так же держит меня. Его рука уверенно лежит у меня на животе. И, кажется, он вовсе не собирается ее убирать.

— Даже не знаю, какого цвета у тебя шерсть, — добавляет он задумчиво.

Я заставляю руку вернуться в человеческий облик, поворачиваюсь к нему лицом.

Он совершенство.

И он мой. Мой, мой…

Нет.

Он вовсе не мой.

Восторг от возвращения к себе оборачивается страхом.

— Коэн, — говорю я, и горло сводит судорогой. — Всё кончено.

Он не отвечает, что знает. Не говорит, как ему тяжело. Он просто смотрит на меня, спокойно, с лёгкой тенью улыбки у глаз. Будто я уже отдала ему всё, о чём он когда-либо мечтал. Будто этого для него достаточно. Будто он слишком благодарен за то, что было, чтобы оплакивать то, что мы теряем.

Я не выдерживаю и делаю то, что умею лучше всего.

Лгу. Себе. И ему.

Без единого слова.

Он облегчает мне задачу.

Подхватывает мой обман, когда я переворачиваюсь и усаживаюсь на него сверху.

Он помогает мне удержать равновесие, когда я обвиваю его бёдрами.

Я стараюсь не замечать, как ноют мышцы, и веду ладонью вниз вдоль его напряжённого тела.

Мои руки блуждают по его груди, по плечам, по V-образной линии торса, по рёбрам.

Я хочу коснуться его везде и делаю это, пока его бёдра не подаются мне навстречу сами.

— Серена, — шепчет он.

Думаю, это извинение. Его руки находят мою задницу, талию, но они не сжимают и не держат в клетке. Вместо этого он делает глубокие, успокаивающие вдохи и смотрит на меня, ожидая указаний. Все зависит от меня. Я