Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

России, – говорит Игорь Леонидович про балалайку. – А ну-ка, голубчики мои, закройте глаза и прислушайтесь… – Игорь Леонидович ставит звукосниматель старенького проигрывателя «Романтика» на виниловую пластинку. – Слышите?»

«Слышим», – отвечают ребята.

А он им:

«Так, так, так, рассказывайте, что слышите?» «Музыку».

«Ах вы, „музыку… Это душа русская поет – неуемная, удалая. А вот-ка теперь что слышите? – сменил он пластинку».

«Тонкую рябину слышим», – отвечают юные музыканты.

«Рябина-то она рябина, а душа, душа как поет! Ах, как поет! Печально, протяжно, задумчиво. И правда ведь, задумчиво, печально. Слышите? Только вот печаль получается не такая уж и безутешная и грусть не совсем уж беспросветная. Светлая грусть выходит, голубчики вы мои. Под такую грусть и в пляс пойти можно.

Худрук притопнул правой ногой, притопнул левой и воскликнул:

Эх – ма!

Треугольная доска,

А на ней три волоска,

Волос – тонкий,

Голос – звонкий,

Три струны, а звук какой,

С переливами, живой!

Узнаю его в момент —

Самый русский инструмент.

– Какие люди к нам пожаловали, да из самой Москвы! Здравствуйте! Здравствуйте, господарь хороший! Чем радовать будете? – встретил худрук пропустившего всего-то пару репетиций Богдана. – Мы уж, грешным делом, подумали, что вы в столице останетесь.

– А чего мы не видали в той столице? – поддержал шутливый тон педагога Богдан. – Пыль, шум, домов как грязи, дороги одна на другую, в три этажа, – заблудиться можно быстрее, чем в нашем лесу… Игорь Леонидыч, у меня тут подарочки для всех. Можно?

Игорь Леонидович лукаво подмигнул:

– А ну налетай!

Ребята мигом расхватали немудреные презенты: ручки, брелоки, магниты.

– И наказ я ваш выполнил, Игорь Леонидыч. Контрабас попросил – обещали.

– Слышал, слышал. Уважил, молодец, что не забыл. Эх, заживем, голубчики! – Худрук посмотрел на часы. – Эх ты! Мы потеряли…

– Драгоценных двадцать две минуты и четыре секунды, – опередил Вовчик.

– Так, так, так, шутки в сторону! Слет на носу. «Барыню» – с первой цифры, пожалуйста.

Игорь Леонидович взмахнул дирижерской палочкой, и запела, заголосила русская душа в количестве семи штук. Трели, щелки, переливы заполнили класс. Ритм нарастал с каждым взмахом руки, звуки загорались ярче и ярче. В глазах Игоря Леонидовича вспыхивали радостные огоньки. Копна каштановых с легкой проседью волос подхватила плясовую. Руки… руки, что голубь с голубкой, кружились в воздухе, задавая темпоритм всей музыкальной конструкции.

Задробили, защелкали невесть откуда взявшиеся, деревянные ложки – щелк-щелк, перещелк. Эхма! В середине композиции Вовчик «дал соловья» – умеют же некоторые.

Наступил тот самый момент, где Богдан давно хотел применить подсмотренное у кумира «украшение». Щелкнул большим пальцем по нейлону струны, ударил костяшками пальцев о деку балалайки и… сбился с ритма.

– Стоп, стоп, стоп! – Игорь Леонидович сложил крестом на груди своих голубей. – Это никуда не годится. Что за отсебятина?

– Каждый раз одно и то же: блим-блим, блим-блим! Сколько можно топтаться на месте, Игорь Леонидыч? Ну красиво же сделал. Вовчик, респект! А я как у Архиповского хотел…

– Хотеть будем потом, Турнов. Сейчас надо учиться. У-чить-ся! Сказанное относится ко всем. Меня все услышали? Владимир. Сундуков. Ау! Никаких соловьев! И больше к этому вопросу не возвращаемся. – Худрук посмотрел на часы. – Еще раз с первой цифры. И-и-и…

Взмах рук – и все повторилось. Мелодия то заманивала в танец, то останавливалась, то переходила в заводную плясовую. И нарастала – звенела, кружила, затихала. Заканчивалась одна «Барыня», начиналась другая – и так по кругу. Но ни в одной из последующих не слышался прежний задор и кураж.

Озорные огоньки глаз худрука потухли и больше не вспыхивали. Наконец с выражением явного разочарования на лице Игорь Леонидович закончил репетицию.

Веселое настроение улетучилось так же быстро, как и возникло. Музыканты молча спрятали свои инструменты в футляры и стали расходиться.

Все понимали, что с Богданом творится что-то неладное.

«С отцом встретился – счастья привалило», – думали одни.

«Подумаешь, раздрай у него. У других, что ли, все шоколадно», – думали другие.

«В Москве потусил. Вся страна по телику видала, как он бряцает. А он недовольный ходит».

«Одним все, другим – ничего. Еще и вякает! Молчал бы в тряпочку».

«А я, чем я хуже? И я так могу. Только вот меня в Москву не взяли», – наверняка и такие мысли тревожили юные головы. Но вслух никто ничего не говорил. Знали, что пройдет, рассосется эта дурная минутная зависть.

Рахман в этом не сомневался, хотя и не узнавал внезапно изменившегося друга. Не говоря ни слова, подошел и положил руку ему на плечо. Так и домой возвращались – молча.

У Богдана на душе кошки скребли.

«Дурак! Натворил дел, выкручивайся теперь. Диру из-за меня сверху прилетит. А он-то тут при чем? Кто дурак? Я дурак, мне и отвечать. Пойду завтра на ковер, каяться буду, чего-нибудь наплету. Еще и Игоря Леонидыча расстроил. Не, ну а чо он заладил: учиться, учиться. А как же индивидуальность? Талант, в конце концов. Ладно, талант выискался. Я ведь и вправду фиг на постном масле. Как говорит Митёк, ноль без палочки, и звать меня – ни-как. Никак».

– Ну, рассказывай, – переступив порог комнаты, заявил Рахман.

– Да чего рассказывать? Телик смотрел? Меня там во всей красе показали, со всех ракурсов. Спасибо дорогому Виктору Степановичу! А что не видел, узнаешь – добрые люди расскажут. На-ка вот. – Богдан достал из тумбочки упаковку с черной футболкой.

Рахман тут же распаковал и натянул новую майку поверх своей. Во всю грудь красовался принт последнего сингла Nickelback.

– Круть! Чувак! Это же Nickelback – мои любимчики! Ну, суп!

– Вау! – поддержал Богдан радость друга и протянул ему диск. – Держи.

– Новый диск?! Пасип, брат, ну ты крутой чел! Колись, где раздобыл? Как?

Богдан щелкнул пальцами:

– А вот так, по щелчку – и вуаля, доставили в лучшем виде. Да ладно ты, не парься, фанаты подарили, а я другую музыку люблю, сам знаешь.

Рахман вертел диск в руках. Глаза его блестели от счастья и от подступивших слез.

– Су-уп! Супер! Ты только Леонидычу не говори. Не уважает он рок.

– С какого перепугу? Я – могила. Вот только сопли подбери: мне их в Москве на телестудии хватило. Прикинь, тетки как начали рыдать в три ручья! Мы с Дим Димычем чуть не поплыли по течению, ха-ха-ха!

– Зря ты так. Мы тоже ревели.

– Кончай! И ты, что ли? Ха!

– И я. Да что там я, у меня хоть бабка есть. Михалыч выл, ребята – почти все, дир прослезился.

– Ну ладно, закрыли тему. Пора баиньки.

Рахман, бойкий, энергичный