Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

Богдан плюхнулся на кровать и уткнулся носом в подушку. Накрахмаленная свежая наволочка слегка похрустывала под уставшей головой. Спать не хотелось. Столько всего произошло: что-то стоило обмозговать, что-то скорее забыть, как страшный сон. А что-то, наоборот, вспомнить и сделать, не откладывая в дальний ящик.

Полежав пластом несколько минут, он достал из кармана телефон и проверил пропущенные вызовы, – увы, их не было. Сообщений, к сожалению, тоже ноль без палочки. Полистал тетрадь по математике ученика восьмого класса Рахмана Гуноева, которая лежала на тумбочке Богдана.

– Ну, как всегда, бросает где попало. Горбатого могила исправит, – ухмыльнулся Богдан.

Красивый чеченский парнишка и в самом деле был обладателем горба, который, впрочем, не мешал ему лихо плясать лезгинку. Да и современные танцы, такие как тектоник, хип-хоп, брэйк, хаус, давались ему с завидной легкостью.

Нет, Богдан к таланту товарища зависти не испытывал. Восторг – да! Восхищение – yes! Но у самого Богдана была БА-ЛА-ЛАЙ-КА! Вспомнив про нее, он вскочил с постели, достал свою любимицу из кофра. Внимательно осмотрел со всех сторон, провел ладонью по струнам, подтянул и вновь ослабил колки. Слава небесным силам, она была цела! Похититель, похоже, не успел ее даже вынуть из футляра. Стоп! А как же он узнал, что у Богдана есть балалайка? Ну да, тоже смотрел телевизор. Богдан щелкнул указательным пальцем по тонкой упругой стали, и любимица дружественно отозвалась: блим! блим! – будто сообщила хозяину, что с ней все в порядке, я здесь, с тобой, тревожиться не о чем.

Богдан с особой нежностью, какую только можно испытывать к неживому предмету, затер специальной салфеткой следы пальцев, едва заметные на лаковом корпусе. Уложил инструмент в темно-коричневый дерматиновый кофр и поставил к стене между тумбочкой и кроватью. Здесь, в комнате, да и во всем Доме на него никто не покусится.

Сегодня среда, значит, будет репетиция. Богдан метнулся к умывальнику. По привычке быстро умылся и поймал себя на мысли, что торопиться, в сущности, не за чем. Никто не подгоняет, никто не стоит за ним в очереди. Но, не изменяя привычке, быстро почистил зубы, еще раз сбрызнул лицо водой, наспех промокнул его полотенцем и вернулся в комнату. Надо было еще разложить вещи по полочкам и найти места для подарков.

В платяном шкафу был форменный бардак. Ну что такое, Рахман снова надевал его вещи! В тумбочке тоже был беспорядок. А Богдану жутко не нравится, когда трогают, тем более надевают его вещи. Никуда не деться, приходится мириться с данным обстоятельством, – «жиза», как говорит Богдан в подобных случаях.

Телефон дважды звякнул. Богдан схватил трубку, но, увы, это была рассылка от оператора связи: пора платить, а за что платить, когда и разговаривать-то было не с кем.

Наконец, более или менее наведя порядок на полках, сменив дорожную одежду на повседневную, Богдан решил посетить школу. Он набил карманы московскими сувенирами для друзей, сверился с часами и, не успев проехать и пяти метров, столкнулся с Дим Димычем.

Воспитатель как раз направлялся к нему, чтобы сообщить важную новость.

– Давай за мной, директор хочет услышать отчет о поездке.

– В смысле – отчет?

– В самом обыкновенном смысле: рассказать, как все прошло.

– Да точняк же все по телику смотрели.

– Ты дурочку-то не ломай. Твое отношение к произошедшему не совсем понятно, а вернее, совсем непонятно. Я и сам не врубился, на что ты дулся все время. Вот и объяснишься.

– Капец! Он, значит, меня не спросил, списался, созвонился с этим так называемым отцом, я, как дурак, ни сном ни духом… Поезжай, мой мальчик. И да пребудет тебе счастье! Аминь! Он думает, что если дир, так ему все позволено?! Да видал я его по телевизору! Фиг вам, а не отчет. Пропусти!

– Богдан!

– Что Богдан? Я пятнадцать лет Богдан! А ты тоже хорош – сказать мог?! Мог?! Чего не сказал?! Боялся, что я сбегу?! Или откажусь ехать?! А?!

– А ты бы поехал?

– Не знаю! Пусти!

Богдан, который до сих пор гасил, стараясь, возмущение и злобу на директора, сдерживаться больше не мог. В груди клокотало, разум его мутился. Резко оборвав разговор на повышенных тонах, он погнал к выходу свою колесницу.

Техничка баба Нина, которая натирала до блеска залапанные не одним десятком рук длинные поручни вдоль стены рекреации, отшатнулась:

– Вот оглашенный! А ну уймись! Слышь, кому говорю! – эхом разносилось по рекреации.

Слова наставления повисли в воздухе, того, кому они предназначались, давно простыл след.

В пришкольном сквере по-прежнему было безлюдно. Богдан колесил по нему, срывая листья, ставшие в одночасье багряными и золотыми. Хлестал рукой по свисающим веткам ив и берез. Они в ответ хлестали по рукам разбушевавшегося мальчишку. Остудить пыл не удавалось. Желая освежиться, он свернул с дорожки на газон и направился к шлангу, который все еще питал живительной влагой увядающую траву. Под колесами хрустели сухие ветки, шуршала засохшая трава. И вдруг что-то чавкнуло.

Чавк – так чавкает грязная лужица, когда по ней шлепаешь босыми ногами. Чавк – чавкает пышное дрожжевое тесто, когда запускаешь в него ладошки, а потом, вытянув и с трудом оторвав их от вязкой массы, снова запускаешь в неуспевшее окончательно осесть тесто.

Богдан наклонился и увидел торчащие из-под колеса лапки лягушки. Он сдал назад и смог более тщательно рассмотреть расплющенное тельце несчастного животного. Часть внутренностей осталась на большом правом колесе инвалидного кресла. Парня передернуло, возникло чувство гадливости и одновременно щемящая жалость к лягухе. Не единожды он держал такую же перламутрово-бурую малютку в руках, гладил влажную шершавую кожицу, крохотные пальчики с присосками на концах. Но было что-то еще. То чувство, которое называют «дежавю».

Он вдруг вспомнил, что хотел попасть к последнему уроку. Покрутил туда-сюда колесо, чтобы избавиться от мерзких останков, и поспешил в школу.

Дир – директор Дома – стоял у окна своего кабинета и внимательно наблюдал за Богданом. Да что он там мог разглядеть из своего окна? Как парень колесил по скверу – и всего-то. А что? Хороший способ успокоиться. Правда, не в этот раз. И что, собственно, ему оставалось: бросаться в директорские объятия, руки ему лобызать? «„Пасип, пасип, мой благодетель!“ Клоп вонючий! Гад ползучий! Обманщик и предатель – да пошел он!»

Вместо того чтобы отвлечься, остыть, Богдан завелся не на шутку. В этот самый момент он презирал и ненавидел в этом мире всех: за предательство, за вранье, несправедливость, которая преследует его всю сознательную жизнь. И себя ненавидел: за малодушие, трусость, грубость, с которой, непонятно