Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

Богдан, напротив, обычно спокойный, не очень разговорчивый, ночью фонтанировал идеями. Доставал фонарик из-под подушки, натягивал на лоб и лихорадочно, боясь упустить какую-то значимую для него мысль, заносил ее в блокнот. Но гораздо чаще его беспокоили воспоминания, навязчивые, скользкие. Они буравили черепную коробку, проникали в мозговые извилины, росли и копошились там, как дождевые черви в консервной банке. Избавиться от них было гиблым делом. Хотелось биться головой о стену, чтобы выбить эту мерзкую гадость из черепушки навсегда. И вот опять:

«Какого черта ты затеял эту бузу?»

«Я затеял?! Это они затеяли – кто их просил лезть ко мне с Москвой?»

«Тебя не спросили. Для тебя, дурака, старались, хотели как лучше. Кого ты хочешь обмануть – себя? Ты ж искал его? Искал. Нашел? Нет. А они нашли. На, получи на тарелочке с голубой каемочкой. Ах, не надо. Безногий, безрукий. Никчемный, неспособный за тебя постоять – не такого ты отца хотел. А какого хотел? Беспробудного пьяницу, который колотил Рахмана до потери пульса? Повезло, что на войне сгинул. Или козла, который чуть не скинул с балкона Вовчика? Может быть, ты хочешь шизофреника-папашу, который в порыве пылкой заботы о сыне отрубил Митьку пальцы? Молчишь?

«Я думаю».

«Что надумал?»

«Остынь. Без того тошно. Завтра разберемся».

Богдан наконец-то уснул, но спокойным сон его не был.

Снился дед, который пристроился у свежего снопа сена, покуривал, грелся в лучах теплого солнышка. Заканчивалось бабье лето, в полях кипела работа. Хлеб давно убрали, снопы росли на полях как грибы. Грибники возвращались из леса с полными корзинами белых и черных жирных груздей. Отец любил похрустеть груздочком, сам их засаливал – крепко, с чесноком, укропом, с перцем.

Богдашка с отцом косили траву – готовили на зиму корм для козы и кроликов. Отец делал широкие махи, вжик – добрая охапка травы падала ему в ноги. Вжик, вжик, вжик – красивыми волнами ложились дикоросы. Вжик – и острая коса разрезала пополам лягушку. Богдашка даже услышал ее жалобный квак. Правда-правда. Честночестно. И у него внутри, в районе пупка, что-то квакнуло, а может быть, булькнуло. Широко раскрытые глаза мальчишки увидели, как две части крохотного тельца взметнулись вверх, выпуская наружу внутренности. Совершив в воздухе пируэт, они плюхнулись прямо в ноги обалдевшему Богдашке. Он склонился над ними, сложил их вместе. Из нижней части вытекла бурая жидкость, лапки пару раз дернулись и затихли. Несчастная лягуха… Откуда она там взялась, в сухом логу?

Отец, как и в тот раз, сказал, что это была жаба – мерзкая, бородавчатая, от таких на руках появляются цыпки. Подумаешь, какие-то цыпки. Как появятся, так и пройдут. У деда наверняка средство волшебное есть. Вон сколько банок-склянок с мазями, микстурами разными у него по полочкам расставлено!

«Она могла превратиться в царевну!» – заплакал Богдашка. Плакал в голос – пронзительно, звонко, со всхлипами. Пытался соединить две части лягушки в одно живое целое.

«Брось эту мерзость!» – приказал отец.

«Нет! Я полью ее живой водой из лесного ручья, и она оживет».

«Брось, сказал! Ну! Здоровый лось вымахал, а все сказкам веришь. – Отец отвесил подзатыльник Богдашке. А проходя мимо деда, бросил: – Твоя работа, вырастил девчонку».

«Кто из нас отец: я или ты? Вот и расти, как тебе надо», – не вынимая папироски изо рта, ответил дед.

«А кормить вас, оглоедов, кто будет? Пушкин?»

«А то ты?! Чай, на пенсию мою кормимся!»

Отец вытирал травой лезвие косы да сгоряча дернул рукой по лезвию. Кровищи натекло!

Дед сплюнул на скошенную траву желтую ядовитую слюну и домой ушел. А Богдашка снова в рев. Отец сгреб его в охапку и понес домой. Руки в крови, рубашка в крови, Богдашка в крови и необъяснимый ужас во всем теле. Отец поставил Богдашку на табуретку посреди комнаты, а сам пошел кровь смывать да руку бинтовать. Помощи ни у кого не просил, сам справлялся. Бухтит что-то себе под нос – и сам, все сам.

Вдруг дверь в сенцы распахнулась, а на порожке-то царевна-лягушка стоит. Платье на ней до пола – зеленое, переливчатое, из высокого ворота голова лягушачья торчит. Сама напополам разрубленная, одной рукой косу окровавленную держит, а другой-то машет – Богдашку приманивает. Может, что сказать хочет или за собой зовет. Поди узнай.

– А-а-а! Дедушка! – заверещал Богдан. Заметался по кровати.

– Эй, проснись! Слышь, братан, проснись! – принялся тормошить его Рахман. – Ты чего? Опять?

– А? Чо? Фу, сон дурацкий приснился.

– Да уж понял я.

Глава четвертая

Богдан – в который раз за день – проверял мобильник. Увы, ни пропущенных звонков, ни сообщений. «Кто бы сомневался», – подумал он и, махнув рукой, решил больше не ждать звонков от Светланы. Выкинуть эту блажь из головы и жить привычной интернатовской жизнью. Не изменив ночному решению извиниться перед директором, он направился к нему в кабинет. В приемной его завернула секретарша, сообщив, что Виктора Степановича вызвали в Комитет образования по очень важному вопросу.

«Ну все, отстой, уже до комитета новости дошли! – мелькнула мысль. – А-а-а, прорвемся. Будем действовать по обстановке». Богдан развернулся и направился на занятия.

Первым уроком было изобразительное искусство. Богдан любил этот предмет, как все, что легко давалось.

На учительском столе возвышалась гипсовая голова Сократа: высокий лоб, легкие завитки волос над ушами, круглое одутловатое лицо. Ну просто вылитый портрет Алексея Архиповского, фотография которого висела над тумбочкой Богдана. Глядя на кумира, он вставал и ложился спать, ему поверял сокровенные тайны и делился радостными событиями. Знал наизусть это ставшее родным лицо: от глубокой поперечной складки на лбу до гусиных лапок веселого прищура темно-серых умных глаз. Его и нарисовал Богдан, добавив гипсовой голове плечи, руки и… балалайку.

Учителя, конечно, возмутило такое самовольство, но четверку все же поставил, как он признался:

– За находку и умение уловить сходство двух великих людей.

Богдан удивился – неужто учитель рисования знает его кумира? – но переспрашивать не стал.

Второй урок – алгебра. Тут Богдан не то чтобы айс, ведь в жизни она ему не пригодится. Вот и нечего париться, а поддержкой товарищей заручиться – верный вариант.

Не было случая, чтобы Вовчик отказал, не дал списать или не скинул правильный ответ. Знал, что Богдан в долгу не останется – поможет и словом, и делом.