Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

Богдан без стука в дверь, без разрешения учителя влетел в класс:

– Всем привет! А вот и мы! Не ждали, а мы приперлись. – Он картинно раскланялся перед учительницей литературы.

– Турнов! Что за шутовство? – возмутилась Надежда Константиновна.

Богдан крутился перед ней, пытаясь поставить кресло на одно колесо. Народ оживился, с разных парт полетели реплики:

– Ребята, цирк приехал!

– Зазвездился наш москвич.

– Да он, в натуре, с катушек слетел.

– Точняк, крыша поехала.

– Тихо, тихо! – Учительница старалась успокоить расшумевшийся класс, в то время как Богдан разошелся не на шутку. Передвигаясь по рядам, он подбрасывал маленькие сувенирчики то одному, то другому:

– Опля! Опля!

Ребята ловили их, вертели в руках, шуршали обертками, смеясь, с интересом разглядывая.

– А это вам, уважаемая Надежда Константиновна! – Богдан положил на учительский стол магнитик с изображением Московского Кремля и, не дожидаясь благодарности, развернулся к классу.

Словно крепкий кулак в затылок, его настигла фраза:

– Двойка за срыв урока!

Прозвенел школьный звонок, класс загудел, как переполненный пчелиный улей. Некоторые из «пчел», получивших «мёд», стремительно вылетали из пенатов, другие неторопливо складывали в сумки школьные принадлежности.

– Кто не успел, может списать задание с доски, стирать не буду! – скорее по привычке, чем по необходимости, попыталась перекричать нарастающий гул Надежда Константиновна и удалилась с чувством выполненного долга.

Рахман подошел к Богдану, протянул руку для дружественного пожатия:

– Эй, братан, ты чо-о?

– Нормуль.

– Нормуль? Да ты хоть понимаешь, что теперь будет?

– А что будет, то будет. Во всяком случае, хуже не будет, ибо хуже просто некуда. Ты, брат, не знаешь главного, того, что было!

– Так, может, расскажешь?

– Как-нибудь в другой раз. Лады? Сейчас не могу – без обид, брат.

Ребята разошлись в разные стороны. Сердце Богдана бешено колотилось. В ушах стоял шум. По вискам стекали тонкие струйки пота. Нестерпимо хотелось на воздух. Пластиковые окна школы были раскрыты, но вместо желанной прохлады впускали в себя горячий воздух задержавшегося бабьего лета.

В рекреации стоял Борька Белов, по прозвищу Боров. Откуда оно взялось – это обидное прозвище, никто не помнит, но прилипло, что называется, намертво.

Боров был довольно мускулистым малым, к тому же без видимых физических отклонений. Считался одним из лучших футболистов местной команды. Смотрел на всех без исключения сверху вниз. И ехидства в нем было в избытке. Он не искал случая, чтобы кого-нибудь уесть, зацепить за живое. Мог ни с того ни с сего прицепиться к любому.

Белов разглядывал стенд с фотографиями под громким заголовком «Гордость дома-интерната». Видимо, любовался собой любимым. Его светящаяся улыбкой физиономия с бесцветными рыбьими глазами красовалась в самом центре, как и полагается единственному круглому отличнику. Заметив Богдана, развернулся и окликнул:

– Эй ты, хлюпик! Нарисовался в Москве?

– Чо ты ска-за-ал?

– А чо слышал. «Папочка, папочка…» Ой-ей-ей, какие мы несчастные. Решил выпендриться или подачку просить у богатеньких москвичей? Люди добрые, сами мы не местные, от поезда отстали, помогите кто чем может…

– Заткнись! – процедил сквозь зубы Богдан.

– А чо так? Не нравится? А папочке твоему понравилось. «Прости, сынуля. Прости». Чмоки-чмоки. Ах ты, ох ты. Думал, папочка тебя на ручки возьмет да к себе в палаты царские, и будет вам счастье: заживете припеваючи – мед-пиво пить, омарами с лягушачьими лапками закусывать. А папочка калекой оказался, безногий, безрукий уродец. И ты ему в придачу. Ну просто цирк уродов! Три рубля за вход, а-ха-ха!

Шум в голове усилился. Богдан замер на месте, вполоборота к Борову, и сжал уши ладонями. Но противный, с придыханием голос проникал сквозь кожу, вены, кости… Зудел, жужжал, кусал барабанные перепонки, словно пчелы, забравшиеся в уши. Слушать дальше стало невыносимо, и Богдан резко развернулся и пошел на таран:

– Гнида-а-а-а-а!

Боров не ожидал такого поворота событий от обычно спокойного Трунова. Несколько опешил, а затем метнулся вперед. Он, видимо, хотел остановить слетевшего с катушек Богдана, но тот сбил его с ног. Белов упал на Трунова, который, плохо соображая, что происходит, летел к открытому окну.

– Гнида! – рычал рассвирепевший Богдан.

Провокатор потерял дар речи. Его беззвучный рот ловил воздух, глаза выскочили из орбит, как у раздавленной лягушки. Вот спина ударилась о подоконник, голова запрокинулась, раздался сдавленный крик, туловище наполовину выскользнуло в окно… Богдан опомнился, схватил Борова за ноги и… замер на несколько долгих секунд. Он попытался привести в вертикальное положение своего недруга. Задача оказалась не из легких для человека, сидящего в инвалидном кресле.

Но к счастью, невесть откуда выскочил Митёк. Он перехватил руку Белова, которая металась в поисках надежной опоры, и с силой дернул на себя.

Минуту-другую, тяжело дыша, все трое глядели друг на друга. В глазах каждого читались недоумение и испуг.

Белый как мел Белов осел на пол и выдавил из себя:

– Ну ты козел! Больной на всю голову.

– Прости.

– Прости?!

– А что ты еще хочешь? Ты ведь первый начал…

– Ладно, проехали. Только на глаза мне не попадайся. Слышь, ты, урод. Знаешь, кто у меня мать?!

У Белова тряслись руки, но тем не менее он отряхнулся, заправил вылезшую из брюк рубашку и, слегка пошатываясь, направился к выходу.

– Иди уже. Плавали – знаем. Гаденыш! Чуть что, матерью прикрывается…

Богдан широко открытым ртом ловил воздух, но его явно не хватало. «Скорее, скорее вон отсюда!» – стучало в висках, но желания вновь столкнуться с Боровом не было. Значит, надо подождать, подождать, подожда… В попытках выровнять дыхание Богдан трижды глубоко вдохнул-выдохнул. И дал задний ход. Под зеленой светящейся табличкой с надписью «ВЫХОД» ненадолго задержался.

– Лягушачьи лапки… – пробурчал себе под нос.

– Чего-чего? – Митёк, оказывается, был все время рядом и слышал, как Богдан позорно просил прощения у своего обидчика.

– Привет, говорю, Митёк! Шоколадку хочешь?

– Спрашиваешь. Кто ее не хочет!

– А яблоко хочешь?

– Яблоко нам сегодня на обед давали…

– Значит, не хочешь.

– Ишь чего удумал. Заманил – и в кусты. Я все хочу. Давай и шоколадку, и яблоко, и что там у тебя есть. – Митёк подставил руки под угощения.

– Значит, все и получишь. Айда ко мне.

– Айда. Богдах, а расскажешь?

– Что тебе рассказать? Сказочку на ночь – про белого бычка?

– Вот чего ты дразнишься? Я ж не мелкий, я при понятии. Так расскажешь, чо это было?

– Как на духу, Митёк, – приложив руку к груди, криво усмехнулся Богдан.

* * *

Вечером Богдан собрался на репетицию. Он ужасно соскучился по ребятам, по Игорю Леонидовичу, по его шуткам, множественным рассказам о балалайке, знаменитых балалаечниках, о балалаечных дел мастерах.

«Музыкальный символ