Водители фрегатов - Николай Корнеевич Чуковский

Дюмон-Дюрвиль хотел как можно скорее войти в удобную гавань на острове Тонгатабу, в которой останавливался д’Антркасто. Ближайший путь к этой гавани шёл по узкому проливу между островом Тонгатабу и островом Эоа. Дюмон-Дюрвиль, не задумываясь, направился в этот пролив.

Вдруг прямо перед кораблём выросла огромная стена кораллового рифа, огибать которую было уже слишком поздно.

– Все паруса долой! – приказал он, надеясь этим уменьшить скорость корабля.

Стали опускать паруса, но корабль продолжал нестись с прежней скоростью. Слишком уж силён был ветер.

– Якоря в воду! – крикнул Дюмон-Дюрвиль.

Два якоря упали в воду. Но ветер был так силён, что корабль продолжал нестись, волоча за собой якоря по твёрдому гладкому дну. Риф, о который с грохотом разбивались огромные волны, приближался с каждой секундой. Моряки уже не надеялись на спасение.

И вдруг якоря зацепились на дне за камни, цепи натянулись, словно струны, и корабль остановился. Риф был в десяти шагах от корабля.

Обрадованные моряки кидались друг другу в объятия, целовались. Но Дюмон-Дюрвиль знал, что это только отсрочка. Стоит якорям соскользнуть, и через мгновение корабль будет превращён в древесную труху, в пыль. А разве можно при таком ветре положиться на проржавленные якорные цепи? Они не рассчитаны на такое напряжение.

Дюмон-Дюрвиль стал разглядывать берег Тонгатабу. На берегу он увидел толпы островитян, нисколько не изменившихся с тех пор, как их видел д’Антркасто, – голых, татуированных. Впрочем, одну важную перемену он всё же заметил: почти у каждого вместо копья в руках было ружьё. Человек двадцать туземцев выволокли из леса на берег пушку и направили её жерло на корабль.

Дюмон-Дюрвиль почувствовал, что дело принимает совсем дурной оборот. Неужели несчастный корабль, оберегаемый от гибели двумя готовыми лопнуть якорными цепями, подвергнется ещё в довершение всего обстрелу? Откуда у островитян такое вооружение?

От берега отделилась флотилия лодок и понеслась к кораблю. Несмотря на бурю, лодки с такой ловкостью, с таким бесстрашием неслись по волнам, что Дюмон-Дюрвиль невольно почувствовал зависть и уважение. И всё же до корабля добралась только одна лодка – остальные не рискнули подойти так близко к страшному рифу.

Из лодки на палубу поднялось десять человек – плечистые здоровяки с ружьями в руках. У девяти из них кожа была тёмная. У десятого была белая кожа.

– Добрый сэр, – сказал по-английски белокожий человек, обращаясь к Дюмон-Дюрвилю, – разрешите вам представить двух могущественных властелинов острова Тонгатабу: вот великий вождь Тагофа, а вот великий вождь Палу.

Палу был жирный, пузатый, важный. Тагофа был тощий, жилистый, с хитрыми глазами.

– А меня зовут Томас Синглтон, – продолжал белый. – Я министр и пленник этих великих вождей.

Одежда Томаса Синглтона состояла из узкой рогожи, обмотанной вокруг бёдер. На груди его были вытатуированы пальмовые листья.

Оставаться на корабле было слишком опасно, и Дюмон-Дюрвиль хотел переправить своих людей на берег. Нужно было задобрить островитян, поэтому он принял своих гостей самым радушным образом. Палу и Тагофа получили множество топоров, ножей, стекляшек, и глаза их блестели от радости. Палу пожелал получить европейскую одежду, и капитан подарил ему красный генеральский мундир, в который толстяк тотчас же облачился. Улучив минутку, Дюмон-Дюрвиль отвёл в сторону Синглтона и объяснил ему, в каком катастрофическом положении находится корабль.

– Только не съезжайте на берег, – сказал Синглтон. – Пока вы на корабле, туземцы – ваши друзья, потому что у них одна пушка, а у вас сорок. Но если вам придётся покинуть корабль, вы погибли: Тагофа и Палу командуют двухтысячной армией, вооружённой ружьями английского образца. На берегу вас всех убьют. Они видят, что ваше судно в опасности, и радуются. Нет, я вам не советую съезжать на берег – оставайтесь на корабле. Быть может, цепи выдержат, и, если утихнет буря, вы спасены. А на берегу – верная гибель.

Дюмон-Дюрвиль послушал Синглтона.

Шестнадцать суток ревел ураган, и шестнадцать суток корабль рвался с цепей, как дикий зверь. Шестнадцать суток моряков поджидала смерть.

Но цепи выдержали.

Синглтон и вожди оставались на корабле почти все шестнадцать суток. Вожди радовались сытной корабельной пище, а Дюмон-Дюрвиль, боясь с ними поссориться, кормил их до отвала.

– Откуда у островитян столько ружей? – спрашивал Дюмон-Дюрвиль Синглтона.

– Сюда за провиантом часто заходят китоловные и торговые суда, сэр, – отвечал Синглтон. – Прошли те времена, когда островитяне встречали белых как друзей. Китоловы и купцы столько раз расстреливали их, что островитяне возненавидели белых. Здешние вожди – люди неглупые. Они приказали в уплату за провиант не брать ничего, кроме ружей. Капитанам волей-неволей пришлось отдавать им ружья. И вот за двадцать лет у них накопился целый арсенал.

– А как попала на остров пушка?

– Пушка им досталась в одно время со мной, – объяснил Синглтон. – Двадцать лет назад я был матросом на одном купеческом корабле. Наш корабль сел на мель возле острова Тонгатабу. Бо́льшую часть нашей команды во главе с капитаном островитяне заманили в лес и там убили. Нас на корабле осталось всего тридцать человек. С мели сняться мы не могли. Когда у нас вышла пресная вода, мы сдались. Захватив и разграбив корабль, островитяне свезли на берег и нашу единственную пушку.

– А что же стало с вашими товарищами? – спросил Дюмон-Дюрвиль.

– Бо́льшая часть была убита ещё в первый год нашей жизни на острове. Кой-кому удалось впоследствии попасть на проходившие мимо суда и уехать. Теперь я остался здесь один.

– А вы отчего не уехали, Синглтон?

– Ах, сэр! – вздохнул Синглтон. – Я живу на этом острове уже двадцать лет. У меня здесь жена и дети. Вожди обращаются со мной почти как с равным. А что меня ждёт в Англии? Родные мои уже, верно, умерли, и денег у меня нет ни гроша. Видно, мне суждено умереть на этом острове.

На шестнадцатый день, 22 апреля, буря улеглась и ветер переменил направление. Якоря были подняты, и при громких криках моряков корабль отошёл от рифа.

Дюмон-Дюрвиль повёл «Астролябию» в бухту, в которой останавливался д’Антркасто. Теперь, когда опасность миновала, он решил приступить к главной своей задаче – розыскам следов пребывания Лаперуза на острове.

Колдунья

Дюмон-Дюрвиль обратился за помощью к Синглтону.

– Неужели у вас на острове нет ни одного человека старше пятидесяти лет? – спросил он.

Синглтон задумался.

– В центральной области острова живёт одна старуха по имени Томага, – ответил он. – Сколько ей лет, я не знаю, но она гораздо старше всех здешних жителей. Она дочь царя Тубо, который, по преданию, правил островом полвека назад. Островитяне считают Томагу колдуньей и раз в год съезжаются к ней на поклон.

– Ведите меня к ней, Синглтон, – сказал Дюрвиль. – Я хочу поговорить с Томагой.

Но отправиться вглубь острова было опасно. Дюмон-Дюрвиль стал уговаривать обоих вождей, Палу и Тагофу, остаться на корабле до его возвращения в качестве заложников.

– Я хочу поклониться вашей великой колдунье