Водители фрегатов - Николай Корнеевич Чуковский

в чёрное звёздное небо. Мысли не давали ему спать. Время шло, созвездия медленно передвигались среди широких сосновых ветвей, а он всё ещё не смыкал глаз. Случайно повернув голову, он заметил, что Эшу, лежавшая недалеко от него, возле костра, тоже не спит и внимательно за ним наблюдает.

– Эшу, – прошептал он, – отчего ты не спишь?

– А ты отчего не спишь, Желтоголовый? – спросила она.

– Не знаю, – отвечал он.

– А я знаю, – шёпотом сказала Эшу. – Ты думаешь о корабле белых людей, который стоит там, посреди бухты.

Рутерфорд вздрогнул и приложил палец ко рту, чтобы она замолчала. Потом он встал, взял её за руку и повёл прочь из лагеря, осторожно ступая через спящих воинов. Часовые не остановили их, потому что Рутерфорд был вождь и мог ходить, куда ему угодно. Рутерфорд и Эшу медленно спустились с холма и в полном молчании пошли по узкой лесной тропинке. Скоро впереди раздался плеск волн, и они вышли на берег скрытого ночною мглою моря. Далеко в темноте мерцали тусклые огни брига.

– Знаешь, Эшу, – произнёс наконец Рутерфорд, – если я сейчас не вернусь на родину, мне уж, пожалуй, не вернуться никогда. Такой случай снова не скоро представится.

Эшу молчала, опустив голову.

– Здесь меня удерживаешь только ты, – продолжал он. – Я очень с тобой сдружился, и мне тяжело тебя покидать. Поезжай со мной, ты отлично плаваешь, и мы с тобой без труда доплывём до корабля. Я скажу капитану, их начальнику, что ты моя жена. Он возьмёт нас обоих в Англию, и мы никогда не расстанемся.

Эшу села на камень и долго смотрела в темноту, туда, где мерцали огни брига. Она думала. Рутерфорд стоял рядом с ней и терпеливо ждал. Наконец она сказала:

– Нет, Желтоголовый, нет. Поезжай один. Я не хочу тебя удерживать. Но я останусь здесь, среди моего народа. Живя у нас, ты тоскуешь по своим родным, по своим друзьям. Если я буду жить у вас, я буду так же тосковать по своим родным и друзьям, по всему, к чему я привыкла с детства. А подумал ты о том, как встретят меня люди твоего народа? Они будут меня презирать за то, что я не похожа на их женщин, за то, что я не умею так говорить, есть, работать, как они.

Рутерфорд вдруг вспомнил, с каким презрением относятся в Англии ко всем «цветным», ко всем, у кого не белая кожа. Бедная маленькая дикарка! Она права. Если она попадёт в Англию, с нею будут обращаться как с животным, которое из страха побоев и окриков должно исполнять самую трудную и грязную работу. Нет, уж лучше ей оставаться здесь, среди этих гор и дремучих лесов, в стране, где она родилась.

– Хорошо, Эшу, я уеду один, – сказал он. – Но я вернусь. Мне трудно расстаться с тобой навсегда. Я проживу в Англии два-три года, потом наймусь матросом на какой-нибудь корабль, который пойдёт в Новую Зеландию, и приеду сюда опять. Жди меня, Эшу.

– Я буду ждать тебя, Желтоголовый, – твёрдо промолвила она.

Столько раз за время своего плена он мечтал о том, как придёт корабль и как он покинет эту страну, которая в течение пяти лет служила ему тюрьмой, но теперь, когда двери тюрьмы были открыты, он медлил.

Но вот небо уже стало бледнеть, начался розовато-серый рассвет. Ночь кончилась. Рутерфорд пошёл в воду и поплыл к кораблю.

– Вот так чудо! – воскликнул толстый боцман, когда Рутерфорд влез на палубу. – Глядите, капитан, белый новозеландец!

– Я не новозеландец, я английский матрос, – сказал Рутерфорд.

Он в нескольких словах объяснил капитану, кто он такой и что с ним произошло. Потом рассказал, что новозеландцы днём собираются произвести на корабль нападение и завладеть им. Это известие перепугало капитана. Уже не раз случалось, что корабли, посещавшие берега Новой Зеландии, пропадали без вести.

– Нам нужно сейчас же убираться отсюда! – в страхе воскликнул капитан и приказал подымать паруса.

Круглые лесистые холмы медленно поплыли вдаль. Женщина, смотревшая вслед кораблю, превратилась в точку и скрылась из виду.

Конец истории Матроса Рутерфорда

– Леди и джентльмены! Вы видели нильского крокодила длиной в пять с половиной ярдов и факира из Индии, который глотал пламя и плясал на остриях ножей. Сейчас вы увидите третий номер нашей программы – живого настоящего людоеда с дикого острова на Южном океане. Он принадлежит к великанскому племени, и держу пари на два шиллинга, что он целой головой выше любого из здесь присутствующих. Наш людоед попал в Англию самым необыкновенным способом: его проглотил кит и он прожил в утробе морского чудовища ровно тридцать суток, два часа и пять минут. Кита этого убили шотландские китоловы, и наш людоед получил свободу. Сейчас вы его увидите. Он немного побелел от долгого пребывания на севере, но не обращайте на это внимания.

Хозяин балагана скрылся за грязной холщовой занавеской, и на его место вышел огромный человек странной наружности. Голову его украшали пёстрые птичьи перья. Вся одежда его состояла из одних только старых, заплатанных матросских штанов. По голой груди, по плечам, по шее, по лицу вились синеватые причудливые линии, сплетаясь в сплошные узоры и опутывая всё его тело диковинной сетью. Зрители разинули рты.

– Пойдёмте отсюда, профессор, – сказал хорошо одетый молодой человек, стоявший в первом ряду, обращаясь к пожилому джентльмену почтенного вида. – Мы попали в самый скучный балаган на всей ярмарке. Какое наглое надувательство! Ведь этот людоед, безусловно, белый. Ручаюсь, что он не говорит ни на каком языке, кроме английского.

Но джентльмен, которого молодой человек назвал профессором, с жадным любопытством рассматривал стоявшего на подмостках человека.

– Нет, погодите, – сказал он, задыхаясь от волнения. – Вы видите эту татуировку? Непостижимо, немыслимо, но она в точности совпадает с той татуировкой, которой, по свидетельству капитана Джеймса Кука, украшают себя жители Новой Зеландии. Нет, это не подделка. Такой сложный рисунок подделать нельзя. Обратите внимание на то, что лоб у него тоже татуирован. Полинезийские народы разрешают татуировать лоб только своим вождям. Это, конечно, белый, но белый, который знает новозеландцев лучше, чем все европейские географы, вместе взятые. Мне необходимо поговорить с ним.

А между тем «людоед» топнул ногой и громко запел на незнакомом языке такую страшную песню, что публика, не понимавшая ни слова, испуганно притихла. Зловещий, сумрачный, дикий мотив невольно нагонял ужас. Ещё бы! Ведь это была та самая песня, которую пели воины Сегюи, подступая к деревне Эмаи.

Долго пел «людоед», но, когда он наконец смолк и ушёл за холщовую занавеску, профессор влез на помост, таща с собой своего молодого спутника. Хозяин балагана сердито преградил им дорогу. Но профессор сунул ему в руку несколько серебряных монет, и хозяин мигом подобрел. Он раздвинул занавеску, пропустил гостей и задвинул её снова за их спиной.

Они