Безумное странствие сквозь ночь - Вальтер Моэрс

возведении стен, видимо, потом обрушились, да так и остались лежать среди поля. Там и сям зияли пустотой бесполезные арки ворот, каменные развалины преграждали путь. Панча, то и дело спотыкаясь, едва продвигалась вперед.

В бледном свете луны руины казались заклиненными друг в друга айсбергами, на которых сидели стаи нахохлившихся сов, чьи большие зрачки отражали холодный свет из космоса.

— Может, землетрясение? — сказал Гюстав.

— Я ставлю на чудовищ, — почтительно возразила Панча.

— Вы спрашиваете, какое бедствие постигло здешние места? — прозвучал над мрачными руинами чей-то голос, низкий, глухой и печальный, словно идущий из подземелья.

Путников охватила паника. Гюстав натянул поводья и поднял копье, лошадь встала на дыбы и завертелась на задних ногах, словно ее со всех сторон одолевали крысы. В этот момент сквозь просвет в облаках блеклый лунный свет упал прямо на чудовище. Оно стояло в нескольких метрах от них, опираясь на обвалившуюся стену.

— Это бедствие вроде бы я, — сказало чудовище.

У монстра был череп дракона, а вместо рук — узловатые корни дерева с гибкими, похожими на растения щупальцами. Все остальное милосердно скрывала стена, и, судя по вылезавшим из трещин щупальцам, туловище выглядело, наверное, еще страшнее.

— Ну что, — глухо спросил монстр. — У нас, в Долине Чудовищ, гости?

Из его правой глазницы выполз большой паук и скатился вниз по стене.

— Ах, да, — быстро среагировал Гюстав. — Добрый вечер.

— Надеюсь, вы здесь проездом и не собираетесь проводить каникулы в столь унылой местности? Такой безрадостный пейзаж — разве это не ужасно? И эти чахлые овощи? И удручающая погода? Как будто прозябаешь под заплесневелой сырной головой! — разразился жалобами костистый череп.

Гюстав спешился. Монстр, хоть и выглядел омерзительно, выражался вполне цивилизованно. Поэтому Гюстав сунул копье в крепление и сдвинул шлем Панчи, чтобы продемонстрировать миролюбие. Однако на всякий случай он не стал поднимать свое забрало и снимать с пояса меч. Крепко сжимая в потном кулаке рукоятку меча и балансируя на неровных каменных блоках с острыми краями, он направился к чудовищу.

Стена с белой, как мел, головой страшилища производила впечатление какого-то циклопического кукольного театра, где дают представление для любителей острых ощущений. Гюстав подошел к стене, собрался с духом, встал в позу рыцаря и твердым голосом спросил:

— Это ты — Самое Страшное из Всех Чудовищ?

В тени каменной руины что-то заскрежетало и зачавкало, несколько щупалец исчезли в одних щелях и высунулись из других. Огромный череп приподнялся и опустился, как жуткая карнавальная маска, которую носят на палке.

— Самое Страшное из Всех Чудовищ? — переспросил монстр. — Да, наверное, я... — Последовало долгое молчание.

— ...был им давным-давно...

Он снова умолк, словно боялся произнести последнее слово. Тяжело вздохнув, он продолжил:

— А потом появилось другое чудовище! Собственно говоря, оно всегда существовало, но со временем становилось все ужаснее. Нет, все-таки я — второе после него. Гёте называл меня Заботой. Теперь меня зовут Унынием.

Монстр повесил голову и испустил глубокий хриплый вздох, напоминавший звук, издаваемый старыми кузнечными мехами.

— Ты задал вопрос в лоб, — продолжал он, не ожидая ответа. — Но я не стану упрекать тебя в бестактности. При виде меня каждому становится не по себе. Я однажды увидел свое отражение в стоячем пруду и чуть не упал в обморок. А ведь тогда я еще был намного симпатичнее, чем теперь. Меня называли Грустью, Тоской, Печалью, Кручиной.

Воспоминание вызвало у страшилища мучительный вздох.

— Ты, конечно, желаешь знать, чем так ужасно Уныние? Не правда ли?

— Правда, — сказал Гюстав, хотя это вовсе не было правдой (он слишком волновался, чтобы еще о чем-то спрашивать). Но сразу вступать в спор было бы глупо.

— Одно из моих самых разрушительных свойств заключается в том, что все со мной уживаются. Я везде дома. Я всегда к месту.

Монстр глухо рассмеялся. По стене прошел скрежет, словно на нее надавили со страшной силой.

— Оглянись вокруг. Видишь, как велика моя власть? Я много лет терзаю эту местность — и не стесняюсь в средствах. Пожираю мужчин, женщин и детей, невзирая на их общественное положение и характер. Я беспощадный, безжалостный, хладнокровный, неумолимый слуга Смерти. Кстати, один из лучших.

— Ты — слуга Смерти?

— Все мы — слуги Смерти. Разве не так? — Монстр небрежно отмахнулся и продолжил свои излияния. — Наконец меня это немного утомило, и я решил на мгновенье прислониться к этой стене.

Он зашелся сухим кашлем.

— И, как видишь, застрял здесь на долгие-долгие годы. Видимо, за это время со мной должно было произойти что-то роковое.

Гюстав кивнул, но на этот раз не только из вежливости. Ему в самом деле стало интересно, куда клонит его собеседник.

— Я начал тревожиться! Ставить под сомнение свое существование! Можешь себе представить: Забота, которую терзают заботы! Тревога, которая тревожится! Уныние, которое предается унынию! Рассчитываешь каждый шаг, чтобы сделать карьеру, а когда оглядываешься назад, сожалеешь о нем. Как раз в этот момент и утрачиваешь лидерство. Перестаешь быть самим собой.

— Но некоторое сомнение иногда очень даже уместно, — заметил Гюстав, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Сомнение? — воскликнул монстр. — Но речь не идет о здоровом скепсисе, мой юный друг. Нет, тут не сомнение, тут тревога. Ты спросишь, какая разница? Ну... Одно дело — мыслить, а другое — мечтать, грезить, видеть сны. Я начал задумываться обо всем — абсолютно обо всем! Я могу тревожиться о здоровье, о будущем, о настоящем, даже о прошлом, а это уже вообще ни в какие ворота...

Монстр хрипло рассмеялся.

— Да, так я и тревожился, и унывал,