Красная папка. Шрамы, которые дают крылья - Рекс Огл

Некоторые футболисты хихикают и показывают на нее пальцами. Она расталкивает толпу и исчезает в женском туалете.

Теперь на меня смотрят все – не только футболисты. Смотрят, как будто я действительно убийца, а не просто одет в костюм. Перешептываются, показывают на меня пальцами и пристально смотрят. Я этого заслуживаю.

Неудивительно, что Бог ненавидит меня. Я ужасен. Другие школьники одеваются как оборотни, Франкенштейны и все такое, но это просто костюмы. А я действительно монстр.

Странный парень

– Рекс Огл, – повторяю я.

Кассирша в столовой пытается найти мое имя в красной папке. Облизывает палец и переворачивает страницы одну за другой. Прищурившись, она просматривает список имен. Меня раздражает, что кассирша до сих пор понятия не имеет, кто я такой, даже после двух месяцев регулярных встреч с понедельника по пятницу. Не понимаю, как люди могут быть такими глупыми.

– Рекс Фогель? – спрашивает она.

– Рекс Огл… – протягиваю я. – Я тут каждый день.

Морщинки собираются вокруг ее старых глаз, а прищур становится недовольным.

– Какой ты грубый.

Мне становится не по себе. Она не мексиканка, но все равно старая, и это напоминает мне о моей мексиканской бабушке и еще о другой моей бабушке. Часть меня хочет извиниться. Другая часть просто не понимает, почему она не может запомнить мое имя.

Наконец кассирша находит его в списке бесплатных обедов и ставит галочку.

– Не обижайтесь, пожалуйста… – говорю я.

– Следующий, – перебивает она.

Теперь я чувствую нарастающее раздражение. Я же пытаюсь извиниться! Причем не за такую уж большую грубость. Все, что я мог бы сказать, крутится у меня в голове. Наверное, у нее случился бы сердечный приступ, если бы я это сказал. Только я ничего из этого не говорю. Пусть даже это вертится на кончике языка, как будто пытается сорваться.

Терпеть не могу то, что у меня в голове. О чем я иногда думаю? Полный ужас и мрак. Зло.

Будто бы то, что происходит дома, проникает в мою голову как инфекция. Вроде ветрянки, которой все заражаются друг от друга. Только вместо маленьких зудящих красных точек у меня в голове слова мамы и Сэма. То, что они кричат друг другу. Она говорит жесткие вещи. А он в ответ – ужасные. И становится только хуже. Все обостряется, пока не доходит до рукоприкладства.

Сэм обзывает меня и маму почти каждый день. Кто я? Я слабак. Или тряпка. Или коротышка. Или тюфяк. Или грязноволосый. А как он называет маму? Не хочу повторять.

Поэтому, когда человек – особенно женщина – груб или подл со мной, мне кажется, что какая-то часть меня тоже хочет его или ее обозвать теми же словами.

Я молчу. Хотя для этого приходится прилагать усилия. Я не хочу быть таким, как Сэм. Хотя, думаю, отчасти я уже такой и есть. Иначе с чего бы мне даже думать о таких ужасных вещах?

Я обедаю в одиночестве. Размышляю обо всем этом и жалею, что я – это я. Ковыряюсь в еде, потому что чувствую тошноту, хотя я действительно голоден. Я весь ухожу в себя, поэтому не придаю значения тому, что кто-то без приглашения садится напротив меня.

Поднимаю взгляд. Этот парень мне незнаком.

Он белый, невысокого роста, с каштановыми волосами, забавно постриженными под горшок.

Я осматриваю стол: вдруг он ошибся, потерялся или что-то вроде того.

– Система – отстой, – заявляет он.

– Какая система?

– Устройство общества, в котором учеников загоняют в очереди, как скот, а затем заставляют искать места, из-за чего они чувствуют неуверенность и дискомфорт. Такое впечатление, что директора и учителя хотят, чтобы мы боролись за положение в обществе или смирились с ярлыком, который на нас вешают.

Парень кладет в рот горох и картофельное пюре. Медленно жует, проглатывает, затем продолжает.

– Музыканты. Театралы. Спортсмены из восьмого класса. Спортсмены из седьмого класса. Чирлидерши. Готы. Металлисты…

Интересно, он из тех, кто ходит в церковь? Может, Люк Додсон подослал его в очередной попытке заманить меня в церковь?

– А кто ты? – интересуюсь я.

– У меня нет ярлыка. Я – это просто я.

– А.

Вот и все, что я могу сказать. Какое-то время мы просто едим. Затем он продолжает.

– Готов поспорить, что по всему кафетерию установлены скрытые камеры. Они записывают нас в рамках какого-нибудь большого социального эксперимента, проводимого правительством. Возможно, прямо сейчас за нами наблюдают психиатры, пытаясь разгадать загадку современной молодежи.

– Странный ты.

– Странный – это просто ярлык, который люди вешают на гениальных людей.

Иногда люди и меня называют странным. Интересно, это делает меня гением?

Не думаю, что по-настоящему умные люди вырастают в трейлер-парках и убогих квартирах. А если и так, то никто никогда не узнает, какие они умные, потому что они слишком заняты поиском пропитания, оплатой счетов и прочим.

Мы со странным парнем молча едим еще какое-то время.

– Ты действительно думаешь, – спрашиваю я затем, – что за нами наблюдают?

Он пожимает плечами.

– Правительство выделывало фортели и покруче. Во время войны во Вьетнаме они испытывали химическое оружие на своих же солдатах. Это называлось агент «Оранж». Группа R.E.M. написала про это песню. Послушай как-нибудь.

– Зачем им это?

– У R.E.M. много песен про политику.

– Нет, правительству. Зачем им причинять вред собственному народу?

– Думаю, так за нами легче следить. Всегда легче причинить боль тем, кто тебе ближе всего, кого ты любишь.

Это напоминает мне о маме и Сэме. Но если они и любят меня, то не говорят об этом.

– Я Итан.

– Рекс.

Он кивает.

– Классное имя. В нем «икс». Как в «Людях Икс».

– Это что?

– О-о-о, чувак! Ты не знаешь? Это же самый крутой комикс.

Итан роется у себя в рюкзаке. Он достает пачку комиксов, каждый в пластиковом конверте с подложенным листом картона, наверное, для защиты. На обложках сражаются друг с другом люди в ярких костюмах из спандекса. Лиам и Зак всегда говорили, что комиксы – для ботаников. Так что я их никогда не читаю. Но я смотрю на них, и мне нравятся цвета. Рисунки тоже классные.

– О чем это?

– Люди Икс поклялись защищать мир, хотя остальные их боятся и ненавидят. Они мутанты. Ну, то есть у них есть всякие способности, например, они могут управлять погодой, стрелять лучами из глаз, а кто-то регенерирует и имеет адамантиевые когти. Ну, на самом деле у Росомахи изначально не было адамантиевого скелета. Правительство вживило ему адамантий против его воли.

– Я так понимаю,