Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Освоив (причем, как ей казалось, довольно неплохо) письмо, она с некоторых пор взяла за обыкновение, набедокурив, просить прощения в покаянных записках. Мама всегда отвечала на них по-доброму и очень мило. Эти ответы утихомиривали самые сильные проявления девочкина буйства куда лучше любого наказания. Даже став взрослой, Поппи все равно хранила их в заветном конвертике.

Ручка, чернила и бумага в библиотеке нашлись, и Поппи старательно вывела:

дорогая Мама!

Жалко што я Взяла жиле берни.

И я сломала Лампу. И жыр плохо пахнит.

я думаю што умру если буду сдесь дольше. Я ЛюБлю тибя. Твоя кто пробуит сТаТь хорошей Поппи.

Дописав, она спустила на веревочке листок вниз и принялась мотать им перед окном, пока он не привлек внимание Нелли. Послание всех рассмешило. Помимо весьма своеобразной орфографии, оно оказалось усеяно жирными пятнами и потеками от высохших слез. Потому что, старательно выписывая слова «Я ЛюБлю тибя. Твоя кто пробуит сТаТь хорошей Поппи», узница расплакалась.

Мама, тут же поднявшись к дочке, простила ее, но распорядилась тщательно-претщательно вымыть. Тут уж Берни расстаралась! Она и за волосы Поппи дергала, и лицо намылила так, что пена щипала ей глаза, и ругала ее почем зря. Поппи, однако, удалось перенести мучительную процедуру с невиданной для нее кротостью. Им с Нелли потом еще долго не разрешали есть желе, а Сай обзывал Поппи китовой башкой до тех пор, пока дразнилка его всем окончательно не надоела. Словом, искупление вышло долгим. Даже злая Берни осталась удовлетворена.

К восьми годам Поппи стала совсем уж своенравной. Подчинялась она теперь только маме. Поэтому, когда та заболела, строптивицу отправили пожить к дедушке. Это был старый величественный джентльмен, к которому все относились с большим почтением. Все, кроме Поппи, которая, ни в малейшей степени перед ним не робея, то и дело ошарашивала его множеством нескромных вопросов:

– Дедушка, почему у тебя на макушке совсем нет волос?

Зачем ты так жутко храпишь, когда засыпаешь днем в кресле?

Почему, когда ты ходишь, у тебя ноги как-то не так выворачиваются?

Многим почтенным старым джентльменам подобные вопросы совсем бы не понравились. Но дедушка Поппи был самым добродушным из всех почтенных старых джентльменов и потому только посмеивался. Особенно когда внучка заводила речь о его ногах, потому что они были предметом его особой гордости. Он неизменно украшал их длинными черными шелковыми чулками, при каждом удобном случае вспоминая, как некий художник, плененный столь совершенной формой его нижних конечностей, изобразил оные на своем портрете Джорджа Вашингтона. (Да-да, так оно и было. Любой желающий может убедиться в этом, посмотрев на вышеупомянутую картину в Бостонской галерее.)

Два первых дня Поппи вела себя у дедушки вполне прилично, но потом в его доме ей сделалось скучно. Она тосковала по Нелли. И с мамой хотелось скорее увидеться. И побегать по улицам. Какое-то время ее развлекали книжки с картинками, старый кот, сшивание разноцветных шелковых лоскутов и подрубка носовых платков. Но, в отличие от примерной Розамунды[116], Поппи не могла надолго посвящать себя подобным занятиям и тем более аккуратно убирать после работы швейные принадлежности. Она жаждала носиться по дому с громкими криками, съезжать по перилам, буйствовать. И, ощущая, что мочи у нее больше нет оставаться спокойной, поднималась в большую комнату наверху, где наконец давала волю своей энергии.

Больше всего ей нравилось вывешиваться там как можно дальше из окна, которое выходило на улицу, и наблюдать за прохожими. Трюк был опасный. Падение с такой высоты наверняка бы ее убило. Но именно в чувстве риска и заключалось для Поппи все развлечение. Раз от разу она свешивалась все сильней и сильней, дойдя до того, что руки ее доставали до выступа на стене под окном, а лицо от прилива крови краснело, как мак.

За очередным таким упражнением ее и застиг пожилой полковник в отставке, живший неподалеку и как раз возвращавшийся к обеду домой.

– Что это там болтается в окне у полковника? – озадачился он, имея в виду дедушку Поппи, который тоже был отставным полковником.

Водрузив на нос очки, джентльмен разглядел, что в вышине болтается какая-то девочка.

– Господи спаси! Этот ребенок сейчас упадет! – встревожился старый джентльмен. – Эй ты! А ну отойди от окна! – проорал он, размахивая изо всех сил шляпой, чтобы привлечь ее внимание.

– Зачем? – вися вниз головой, спросила у него Поппи.

– Затем, что вывалишься и шею себе сломаешь! – вне себя от страха, громче прежнего возопил старик.

– О нет! Ничего подобного! – И Поппи, польщенная его вниманием, вывесилась наружу еще больше.

– Прекрати! Прекрати! Не то прямо сейчас доложу полковнику! – пригрозил джентльмен.

– А мне все равно! – откликнулась с вызовом Поппи, которая знала, что дедушки сейчас дома нет.

– Ну погоди, циркачка! Уж я с тобой разберусь! – И джентльмен заторопился к соседскому крыльцу и начал так оголтело звонить в дверной колокольчик, словно извещал о пожаре.

Ему открыла пожилая служанка Эмили – единственная, кто в тот момент, кроме девочки, находился внутри. Выслушав полковника, она пошла урезонивать безобразницу, но та поспешила заранее урезониться самостоятельно и с самым невинным видом склонилась над куклой. Служанка ее отругала, и Поппи дала слово никогда больше из окна не вывешиваться, если она разрешит ей и дальше играть в этой комнате.

Занятая готовкой обеда, Эмили сообщила джентльмену, что все в порядке, и с облегчением вернулась к своим делам, а Поппи тем временем обратилась к кукле с такими словами:

– Разве они не злюки? Но ничего. Раз мне самой нельзя больше висеть, то это сделаешь ты, моя милая. Тебе-то сердитый старик не станет приказывать отойти от окна.

И Поппи, захваченная новой идеей, привязала к шее страдалицы-куклы веревку. Причем, дорогой мой читатель, жизненный путь этой куклы и без того был отмечен множеством испытаний, вплоть до отрезания головы, которую ей уже несколько раз пришивали снова. Ей довелось побывать утопленницей. Ее поджигали. Хоронили и после откапывали. Рвали на части, пачкали, колотили. Пройдя сквозь огонь и воду, она приобрела весьма жалкий вид, что не мешало Поппи по-прежнему любить ее.

Двух футов ростом и некогда подлинная красавица, она ныне совсем облысела, да и лицу ее тоже не поздоровилось, однако же мамочка привязывалась к ней все сильнее.

И вот теперь несчастную ожидало новое приключение. Лишившись своего платьица, она, вертясь и подпрыгивая, полетела вниз. Вывесить ее наружу Поппи показалось предпочтительнее из другого окна, выходившего на дом, что стоял через улицу.