Белый курган - Алексей Балдуевич Бадмаев

Арслан не сообразил, что он мог бы просто спустить бензин из бака и тогда не произошло бы взрыва. Не сообразил он, что вообще можно обойтись без бутылок — бросить спичку или кусок горящей ветоши на облитый бензином трактор.

Все-таки ему было всего семнадцать лет, и он живо представил себе, что они на фронте бросают бутылки во вражеские танки. Дело было именно в этом, и ни о чем ином он не мог думать. Даже если и пришло бы ему сейчас в голову, что можно просто и безопасно поджечь трактора, он все равно не стал бы этого делать. Уж очень буднично и неинтересно это бы выглядело. А какая же война без взрывов? Без романтики подвига? Арслан не понимал всей меры риска, на который они шли. Не говоря уже о том, что бутылка с бензином могла взорваться у них в руках.

Тревожные мысли юноши прервал тихий возглас Болхи:

— Кто это?..

Темная фигура показалась на краю обрыва. Полное звезд небо подмигивало, высвечивая неподвижный напряженный силуэт.

— Это, кажется, тот, кого ты так горько оплакивала. Хамжал, это ты?

— Ребята! — радостно прозвучало в ответ.

Хамжал прыгнул вниз, шумно съехав по склону. Он быстро вскочил на ноги и подбежал к ним, повторяя на бегу:

— Ребята, ребята!..

Арслан и Болха молча поджидали его, и Хамжал, почувствовав их настороженность, остановился и, еле переведя дыхание, проговорил:

— Простите меня, ребята… Я не знаю, как это получилось. Простите меня…

— По правде говоря, ты должен снять эту форму, — жестко ответила Болха. — Это одежда погибшего парня. А ты дезертир и не имеешь права носить ее.

Хамжал угрюмо молчал. Арслан искренно удивился суровости тона девушки. Человек же вернулся — разве это дезертирство? Он протянул бутылку.

— Держи. Вот твоя цель, — он показал на «натик». — Я поджигаю затычки, и по моей команде бросаем. Ясно?

— Конечно! — Хамжал схватил бутылку. — Ну и ахнет же сейчас! Точно, Болха?..

Девушка не ответила, пытаясь скрыть свое недоверие и недоброжелательность.

Чиркнули спички — яркий бело-голубой огонек затрепетал, как листик, освещая розовую ладонь Арслана. Из темноты выступили подсвеченные снизу и оттого до неузнаваемости изменившиеся лица. Арслан заслонил огонь согнутой ладонью и поднес его к бутылке Хамжала. Но еще до того как он поджег затычку, бутылка засветилась холодным коричневато-оранжевым светом. А когда он поджег тряпочку, белое с синими искорками пламя отразилось в бутылке, переливаясь всеми цветами радуги.

Болха зачарованно смотрела на эту смертельно опасную красоту, расцветающую у нее в руках. Команда Арслана заставила ее очнуться.

— Огонь! — крикнул юноша.

Две бутылки, его и Хамжала, огненными стрелами прочертили темноту. Они громко разбились о железо, и по темным силуэтам машин потекло голубоватое пламя, осветив округу зловещим светом.

Болха ожидала, что Арслан крикнет: «Бросай!», и не поняла его команды. Она бросила свою бутылку с опозданием, но это было даже к лучшему: подожженный Хамжалом трактор осветил ее цель и поэтому она не промахнулась. Бутылка разбилась, и пламя охватило машину.

Ребята бегом выбрались из карьера. Тяжело дыша, они смотрели на разгоревшийся огромный костер: промасленное железо горело, как сухое сено. Что-то трещало, лопалось, черно и густо валил дым. Вся огромная чаша карьера выступила из темноты, а звезды над ним померкли, как закопченные. Тошнотворный запах горелого машинного масла и железа заполнил округу.

Ребята стояли как завороженные, не в силах оторвать взгляда от этого зловещего зрелища. Первым очнулся Арслан.

— Пошли. А то сейчас рванет, — сказал он.

Хамжал последним отошел от обрыва, как последним убегал снизу, от тракторов. Арслану не нравилось это, но он молчал.

Карьер с горящими машинами походил на гигантский прожектор, направляющий сноп огня прямо в небо. Перебиваемый клубами дыма, он то исчезал, то возникал вновь целиком или рваными частями, колеблемыми ветром. Из-за дыма и оттого, что свет был направлен вверх, освещен был лишь небольшой уголок степи, прилегавший к карьеру.

Вдруг позади раздался тяжелый глухой взрыв. Черные кувыркающиеся обломки мелькнули в красном свете, разрывая клубы дыма. И свет сразу же заметно померк: взрывная волна, видимо, разворошила костер и притушила его.

Возбужденные и гордые, ребята быстро шли по бездорожью. Наверное, им действительно казалось, что подожженные ими немецкие танки чадно догорают где-то внизу, в карьере.

VII

В середине двадцатых годов в хотоне Харнуд насчитывалось два десятка мазанок. Слепленные из самана, они, казалось, лепились к земле, а не стояли на ней — низкие, в два, самое большое в три окошка, в которые не смог бы просунуть голову ни один взрослый человек. Но калмыкам, только недавно перешедшим к оседлости, после кибиток эти мазанки казались дворцами.

В двадцать седьмом году ликвидировали местный хурул, и разъезжавшиеся гелюнги продавали на своз свои деревянные дома. Несколько таких домов были перевезены в Харнуд. С этого же примерно времени в хотоне стали строить дома из кирпича-сырца.

Это строительство особенно оживилось в тридцатом году, когда несколько соседних хотонов были объединены в колхоз имени Куйбышева с центром в Харнуде.

Перед войной здесь насчитывалось уже без малого сто домов. А школа и капитальные колхозные постройки: правление, фермы, мастерская, ветряная мельница и две конюшни — придавали Харнуду вид улусного центра. И теперь, когда настоящий улусный центр Шорва находился чуть ли не на расстоянии ружейного выстрела от линии фронта, немцы основательно обосновались в Харнуде.

…Ребята подошли к хотону перед самым рассветом. Они уже знали, как тщательно охраняются по ночам занятые гитлеровцами населенные пункты. Поэтому и остановились неподалеку от селения, чтобы войти в него попозже, днем.

Сначала они хотели переждать в той самой конюшне, где неделю назад проходило их несколько необычное комсомольское собрание, кончившееся потасовкой. Но на подходе к конюшне Хамжал почуял что-то неладное. Арслан тоже достаточно хорошо знал это место, ведь тут работал дядя Найта. Однако первым встревожился Хамжал, который с малолетства помогал отцу на конюшне и знал здесь каждый уголок. Он вдруг остановился и придержал ребят, всматриваясь в смутно маячивший силуэт бугра, на котором едва угадывались очертания конюшни и мельницы. Но разглядеть что-либо определенное было пока невозможно.

Ребята так устали за эту неделю, что сейчас, после тяжелого ночного перехода, у них буквально подкашивались ноги. Они спустились в ложбину и сели. Им ужасно хотелось спать, но кто мог заснуть в двух шагах от дома после такой разлуки. И что-то необычное, непонятное, встревожившее Хамжала, прогоняло сон.