Белый курган - Алексей Балдуевич Бадмаев

— А разве Иштенов не сказал ему, что встретил нас в Шаралджане? — прервал рассказ тетки Арслан. — Раз они были вместе, значит, они и в Шаралджане были оба. Но Марджи не сказал Хамжалу, кого именно мы еще встретим в Харнуде, только намекнул, что встретим кое-кого… — Арслан запнулся, не зная, как ему назвать Боваджина, — …ни этому человеку — про нас. Почему?

Амархан ничего не могла ответить. Марджи Иштенов всегда был хитрецом, а сейчас он еще и большой начальник, упаси бог перечить ему. В стране слепых закрывай глаза, в стране хромых — припадай на одну ногу. Вот как надо жить…

— Это что — слова так называемого моего отца? — резко спросил Арслан. — Тетя, да не вы ли наставляли меня, что если мысли одни, то руки не должны делать другое?

— Нет, насчет слепых и хромых — это слова Марджи Иштенова. Боваджин мудрый человек, да и Найта всегда считал его мудрецом…

— В чем же его мудрость? — крикнул Арслан. — Не прав был дядя Найта, ведь этот человек — предатель…

Амархан заплакала. Никогда еще племянник не кричал на нее. А разве можно сравнивать этого человека с Марджи Иштеновым? Марджи при Советской власти был начальником над Боваджином и ни за что ни про что выслал его, и сейчас он тоже над ним начальствует. Она темная женщина и не знает, как сказать, но думает, что ее муж потому назвал Боваджина мудрым человеком, что он сян кюн — хороший человек, никогда никому не делал зла и не дружил со злом. Сейчас он ночью охраняет пленных, а днем, вместо того чтобы отдыхать, бегает по всей округе, расспрашивает встречных-поперечных, не видели ли они его сына…

— Как это «не дружит со злом»? — ощетинился Арслан. — Да Иштенов — это само воплощение зла. А держать невинных людей за проволокой, бросать им объедки, как собакам, — это, по-вашему, добро, что ли? Вы, тетя, наверно, не видели концлагерь в конюшнях, а я видел… Пусть он только посмеет явиться сюда, этот «сян кюн»! — Арслан закричал от отчаяния и бессилия. — Я убью его из его же винтовки! Нет у меня никакого отца! Понятно? Никогда не было — и сейчас нет! Я отказываюсь от него! Лучше уж совсем никого не иметь, чем иметь — полицая!..

Морщинистое лицо Амархан покрылось слезами, глядя на мать, заплакал и Хюрюмчя. Тетка бессвязно говорила о том, что большой грех, когда отец с сыном делаются врагами. Это большое счастье, если можно встретиться после долгой разлуки. Она вот мечтает хотя бы повидаться с мужем и сыном, а не дают бурханы такого счастья…

Арслан вдруг вспомнил о похоронке, которая хранилась у него в кармане. И сразу же, словно прозрев, увидел, что у тетки трясется голова от горя, а неделю назад этого еще не было, да и седины тоже заметно прибавилось.

И он сразу многое понял и пожалел ее. Для Амархан, с ее старорежимной закваской, вера могла стать в эти тревожные дни, полные неизвестности и ожиданий, какой-то защитой, а может быть, и утешением. Главное же, теперь он очень жалел ее. Не так, как по-детски жалел мать Хюрюмчя, а доброй жалостью взрослого сына.

Они посидели над ужином, но ел по-настоящему один Хюрюмчя. Он так же легко перестал плакать, как начал. Арслан заикнулся было, что собирается навестить Хамжала и Болху, но Амархан замахала руками: поздно, в эту пору ходить по улицам запрещено. Арслан криво усмехнулся, хотел сказать: «Мне можно. У меня отец — полицай!» Но, внимательно посмотрев на тетку, раздумал, боясь огорчить ее.

Между тем Амархан заметила, что вернулся Дорджи Уланов. Хорошо бы Арслану завтра с ним повидаться и посоветоваться, как жить дальше. Это было прекрасное известие. Арслан накинулся с расспросами, но тетка сказала, что учитель на улицу не выходит. По слухам, он ранен, может, оттого и сидит дома, а может, избегает встречи с Иштеновым. И правда, лучше бы им не встречаться, этим людям.

Арслан долго не мог заснуть. Хюрюмчя смешно похрапывал рядом, Амархан притихла за печкой. Молодой месяц ярко освещал комнату. На беленой печке, на стенке отпечатывались косые тени оконных переплетов. На темном одеяле поблескивали ножницы, оберегая постель дяди Найты от злых духов. Арслан смотрел в потолок и думал, как страшно ему не повезло, какое тяжкое горе камнем легло на его сердце.

Наконец он уснул и увидел сон, знакомый ему еще с детства. Ему снились отец и мать. У них были прекрасные светлые лица, они ласкали его и играли с ним. Маленький Арслан всегда плакал, когда видел этот сон, причем плакал, еще не проснувшись, какой-то частью души сознавая, что это еще сон. И в эту ночь Амархан, вставшая по привычке, чтобы укрыть детей, увидела мокрый блеск на ресницах своего большого и возмужавшего племянника.

Сквозь сон Арслан услышал тихие голоса, мужской и женский.

— Я тихо, — еле слышно произнес низкий хрипловатый мужской голос. — Я только посмотрю на него и уйду.

— Ты разбудишь его, — возражала женщина. — А недоспавший человек — сердитый человек.

Ранние воробьи бодро чирикали за окном. У Арслана сильно стучало сердце. Женщина — это была его тетка, мужчина — видимо, его отец. Арслан еще не принял решения, что ему делать, когда осторожно скрипнула дверь.

Амархан рассказывала об отце, говорила, что это рослый, сильный человек с черными пышными усами. Воображение мальчика соединяло эти черты в облик чудо-богатыря из «Джангара». Конечно же, время вносило свои поправки в этот устный портрет, однако он в большей степени оставался неизменным. То, что мальчик услышал о своем отце вчера, никак не вязалось с привычным представлением о нем. Прекрасный облик отца, созданный тоскующим сыновним чувством, и рассказ тетки о полицае Боваджине жили в сознании мальчика рядом, хотя как будто бы должны были исключать друг друга. Привести их к общему единому образу могла, видимо, лишь личная встреча.

Человек, осторожно перешагнувший порог, мало походил на того, о ком так часто думал и мечтал Арслан. Он был старым и некрасивым. На его голове была надета старая солдатская пилотка, глубоко натянутая на уши, выцветшая гимнастерка со следами недавно споротых петлиц, белая широкая грязная нарукавная повязка с черной надписью, которую невозможно было прочесть, брезентовый пояс, мешковатые галифе, серозеленые обмотки и запыленные стоптанные ботинки. Лицо его было все изрыто морщинами, а усы густо покрыты сединой.

Радостно улыбаясь, Боваджин неуверенным жестом поставил винтовку за печку, тяжело шагнул и протянул руки:

— Ну,