Белый курган - Алексей Балдуевич Бадмаев

видя Арслана. И засмеялся: — Где вы прячете от меня вашего комсомольца? Прослышали небось, что немцы приказали взять их всех на учет, и прячете. Сынок, загляни-ка за печку, — сказал он Хюрюмче, — нет ли там твоего братца?

— Нет, — улыбнулся мальчик в ответ на его ухмылку, — за печкой его нет. Он пошел к Дорджи Уланову.

Зловещая тень мелькнула на добродушном лице Марджи Иштенова.

— А-а, вот как! Значит, учитель вернулся. А то я слышал разговоры, да не знал, верить им или нет. Молодец, сынок, — похвалил он Хюрюмчю.

— Вот так молодец, — хмуро возразил Боваджин. — Треплет языком, как овца хвостом. Арслан пошел узнать, не приехал ли учитель. Вчера его не было, я заходил к Улановым.

— Да? — многозначительно сказал Марджи, и на лице его застыла коварная улыбка. Вдруг он поднялся со стаканом в руке, подошел к печке и плеснул в огонь. — Ну, выпьем, — сказал он, возвращаясь на место. — Да будут бурханы милостивы к нам.

— Да будут! — повторил за ним Боваджин, и Хюрюмчя поежился под его тяжелым взглядом.

И Амархан с тревогой в голосе тоже прошептала: «Да будут!»

Мужчины выпили водку и закусили мясом.

— Чтобы все выдоилось, — проговорил Марджи, шутливо тряся бутылку горлышком вниз и хлопая по донышку. — Я очень рад, Боваджин, что вы наконец встретились с Арсланом. Рад, что помог этой встрече.

Боваджин поднял голову.

— Как это помог?

— Разве он не рассказывал тебе о Шаралджане? — в свою очередь удивился Марджи Иштенов.

— Не успел, наверное, — торопливо подсказала Амархан. — Я-то знаю, как вы в Шаралджане помогли ребятам.

Боваджин с удивлением посмотрел на сестру, затем перевел вопросительный взгляд на Иштенова. Старший полицейский стал с удовольствием рассказывать о том, как он узнал в задержанном немцами парне Хамжала Баврикова и помог ему освободиться, наказав немедленно возвращаться вместе с товарищами домой. Боваджин тогда с другой немецкой частью был в Шорве, а Марджи — здесь, в Харнуде, поэтому-то он и не рассказал ему о встрече с ребятами, чтобы зря не тревожить. Вон как Боваджин переживает, узнав, что его сын ушел из родного хотона. Он-то, Марджи, был уверен, что раньше ли, позже ли, но ребята все равно вернутся в Харнуд. Он строго наказал им, очень строго. Видите, они не посмели ослушаться…

— Значит, ты выручил ребят в Шаралджане, чтобы сдать их немцам в Харнуде? — угрюмо спросил Боваджин. — Помог мне встретиться с сыном, а теперь хочешь отнять его у меня? Так, что ли?

— Зачем же? Совсем не так! — покачал головой Марджи. — Ребят я вернул потому, что за Волгой им делать нечего. Здесь тоже полно разных дел. На всех хватит. Для этого их и регистрируют.

— Для каких таких дел?

— Ну, мало ли для каких, — уклончиво ответил Иштенов. — Главное, пусть сидят на месте, чтоб их не надо было искать.

— Может быть, их думают отправлять в Германию? — прямо спросил Воваджин.

— Ой, дярке! — испуганно зашептала Амархан. — Пусть защитит их милость добрых бурханов! О, дярке!

— В Германию? — Марджи поднял брови и оттопырил блестящие от жира толстые губы. — Что-то не слыхал. А хорошо бы! Был бы я молодой, сам бы попросился. Интересно посмотреть своими глазами, как там в Германии. Великая страна! Великий народ!.. Нет, о ребятах такого разговора не было. Не думаю, чтобы туда посылали калмыков. Чего нам делить с немцами? Мы с ними не ссорились. Вот русские большевики — это другое дело. Пускай сами и воюют. Но недолго им еще воевать. Возьмут немцы Сталинград — и конец войне. И нам, калмыкам, нечего путаться между ними. Нужно и о себе наконец подумать.

Марджи Иштенов рассуждал о делах государственной важности и поэтому говорил серьезно и очень значительно. Сотрапезники слушали его, сохраняя тягостное молчание. Соглашаться с ним было невозможно, верить ему — страшно.

Мужчины допили водку. Воваджин без охоты закусывал, старший полицейский громко прихлебывал чай.

— Ты не сказал, за что тебя немцы наградили конем, — напомнил Воваджин.

— А-а! — Марджи поставил пиалу. — Вот за что. В Шаралджане поймали не одного Хамжала. Поди, слыхал о Волжском?

— Имя знакомое, — задумчиво ответил Боваджин. — Да я ведь давно не бывал в этих краях. Может, и знал раньше, а теперь не припоминаю — выскочило из памяти.

— Он был директором школы в Шорве. Учил твоего парня. — Марджи по-волчьи ощерился, неожиданно изменив добродушное выражение лица. — Из-за таких вот учителей наши ребята забыли, что они калмыки. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! А наша вера? Как еще не разучились говорить по-калмыцки… Перед войной этого Волжского сделали секретарем райкома в другом улусе. Тогда-то мы с ним и повстречались — после того, как я был избачом, стал работать агентом по сбору налогов. На повышение, значит, пошел. Ну и нашлись доброхоты, устроили мне растрату. Кое-как выкрутился, переехал в другой улус. Там женился, оттуда взяли на фронт… Но дело не в этом. Как раз в том улусе Волжский и был секретарем. Когда немцы его арестовали, он, видать, рассчитывал, что в Шаралджане его никто не признает. А тут я! — захохотал Марджи, громко хлопнув себя по толстому колену. — Но я не сразу рассказал про него немцам. — Он со значительным видом покрутил пальцем по воздуху. — При Хамжале я так и сказал — это, мол, директор школы. Не хотел впутывать парня, да и самому было интересно послушать, что придумает этот учитель-сочинитель. Ну, перевел я обер-лейтенанту его болтовню, попросил, чтобы отпустили Хамжала. А как только парень ушел, я и сказал: все, мол, правда насчет школы, но это не последнее место работы товарища Волжского. Обер-лейтенант так и подпрыгнул: почему сразу не доложил? Сомневался, говорю, как бы не обознаться. А сейчас, спрашивает, не сомневаешься? Сейчас не сомневаюсь — это секретарь райкома партии Волжский. Он приказал, чтобы я спросил Волжского, так ли это. Ну, ясное дело, вернулся я ни с чем — секретарь разговаривать со мной не стал. А обер-лейтенант потирает руки: ничего, мол, у меня заговорит!.. Так и стал сам заниматься этим секретарем. Сначала в Шаралджаке, потом, когда приказали перебираться в Харнуд, притащил его с собой. Из-за этого Волжского и держат заложников. Ты же видел, Боваджин, — обратился Марджи к хозяину, — там половину надо бы разогнать. Явные беженцы, только висят у нас на шее. А немцы никого не хотят отпускать, пока Волжский не заговорит. Вдруг есть еще люди, специально оставленные под его началом, чтобы вредить немцам?.. Я им объясняю, что это за народ, что у нас не может