Белый курган - Алексей Балдуевич Бадмаев

IX

Перешагнув порог, старший полицейский окинул комнату тяжелым внимательным взглядом. Кобура, висевшая на широком поясе слева, как у немцев, была расстегнута.

— Здравствуй, Бальджир. О, да ты с кавалером! А брат где? — сказал он как-то особенно весело.

— Ты как догадался, что мы сели чай пить? — отвечала хозяйка, всеми силами стараясь скрыть свой испуг. — Видать, с чистой душой шел к нам, раз попал к накрытому столу. Знаешь такую примету?

Скрипя хромовыми запыленными сапогами с широкими просторными голенищами, Иштенов шагнул от порога.

— А мне по должности положено знать, кто чем занимается. — Он остановился посредине комнаты, как охранник, широко расставив ноги. — Так где твой брат?

Бальджир доставала из укладки пиалу для нового гостя, и потому, как она нервно звенела посудой, можно было догадаться, что у нее трясутся руки. «Как она подаст чай? — со страхом думал Арслан. — И какой фальшивый у нее голос!..»

— Ты, Марджи, вроде как с луны свалился, — говорила Бальджир подчеркнуто громко и живо. — Дорджи уже второй год на фронте.

— Да что ты, — отозвался полицай без удивления, ощупывая глазами каждый предмет в комнате. Арслан как будто его вовсе и не интересовал. — А я слышал, что он вернулся раненый и никуда из дома не выходит. Вот и решил — зайду, проведаю.

— А ты больше слушай наших брехунов. Другой раз такого наплетут, диву даешься. — Пиала с чаем дрожала у нее в руке. — Правда, что Дорджи ранили. Он из госпиталя письмо прислал. Или ты думаешь, что его можно спрятать под койкой?

— А почему бы и нет? — Марджи вынул из кобуры пистолет с массивной рукоятью и тонким длинным стволом. — Под койкой можно при желании даже лошадь спрятать, не то что мужика. Правильно я говорю, парень?

Он поднял свисавшее до полу покрывало и заглянул под кровать.

— Вон сколько тут места, — проговорил он, выпрямляясь. Его раскрасневшееся лицо еще сильнее побагровело от прихлынувшей крови. — Не один учитель — здесь целый класс поместится. Да ты поставь пиалу на стол, Бальджир, что ты ее держишь. Еще прольешь, гляди, и обваришься. Вон как руки дрожат! К чему бы это? Наверно, потому, что я накрыл тебя с твоим ухажером?

Помертвевшая от страха женщина поставила пиалу и села. Ноги не держали ее. Она хотела что-то сказать — язык не слушался.

Марджи с усмешкой взглянул на нее.

— И занавески закрыла, чтоб никто ничего не видел! Ай да Бальджир!

Не спеша прошел он в угол, где стояла кадушка из-под кумыса. Поворошил сложенную там утварь.

«Сейчас он полезет за печку, — подумал Арслан, — а у Дорджи Саранговича нет оружия».

В глаза ему бросился шкворень, торчавший из ступы. Этим шкворнем, как пестом, хозяйка толкла зерно. Едва полицай повернется — кинуться к ступке, схватить шкворень и…

— А подполов у нас в Харнуде вроде ни у кого не было, — задумчиво, как бы сам с собой, проговорил Марджи. — И полатей тоже.

Он мог бы в пять минут обыскать этот дом, но он не мог не поиздеваться над людьми потому, что привык играть с человеком, как кошка с мышью.

Полицай положил волосатую руку на кучу половиков и, усмехаясь, смотрел на хозяйку дома.

— Дядя Марджи, — услышал вдруг Арслан свой голос, — вы когда уходили от нас, что делал мой отец?

Лицо этого хитрого человека отразило легкое недоумение.

— Отец? — повторил он. — Чей отец?

— Мой отец! Боваджин!

Недоумение на лице Иштенова сменилось растерянностью. И тут же жгучее любопытство, которое он не мог скрыть, заставило его продолжать разговор.

— Так, так! — сказал он только для того, чтобы что-то произнести.

Видя, что Иштенов прячет пистолет и отходит от печки, подала голос и хозяйка.

— О чем ты, Марджи? — проговорила она дрожащими губами.

Но Иштенов не ответил ей. Не снимая немецкой пилотки — высокой, с вырезами по бокам, — он сел за стол и взял пиалу. Он вполне достаточно нахлебался в доме Амархан, и пить ему больше явно не хотелось. И с обязательными для всякого калмыка тремя глотками он тоже не торопился. Молча глядя на Арслана, он шумно отхлебнул горячего чая.

Да, сидевший перед ним парень был именно тем самым малышом, которого он хотел утопить двенадцать лет назад. Хотел и не смог! Не удалось! Он был ненавистен ему как свидетельство его прошлой неудачи. Столько прошло времени, все могло забыться, да не забылось, как давний неумирающий страх и позор поражения. Никуда это не делось за двенадцать лет. Марджи Иштенов ждал этой встречи, думал, что готов к ней, но она произошла неожиданно, не так, и он растерялся. Словно кто-то подстроил ему эту встречу, встречу Марджи Иштенова с Арсланом Дондуковым в доме Дорджи Уланова!..

Арслану и в голову не могло прийти, что он только что вернул долг спасшему его когда-то от смерти человеку. И совсем уж не понимал, что, затеяв игру с Марджи, он пошел на то, в чем никак не хотел согласиться с учителем. Сейчас он видел, что ему удалось на какое-то время отвлечь внимание полицая. А это было очень важно для их общего дела.

— Хотели, значит, уйти от немцев? — Марджи взял себя в руки. Но его обычный легкий веселый тон, обманывающий малознакомых ему людей, никак не давался ему.

— Хотели, — глядя исподлобья, сказал Арслан.

— Куда же вы хотели уйти? От немцев не уйдешь! Нет на земле такого места!

Арслан вдруг понял, что боится не только за Дорджи Саранговича, но и за себя. И он испугался этого страха.

Это был его первый большой страх. Такой страх не обязательно приходит к человеку в самый напряженный момент его жизни. Если Болха сумела перебороть большой страх при бомбежке, то к Хамжалу он пришел в доме Натыра Гаряева. Арслан под бомбежкой не был, а в Шаралджане не успел испугаться, занятый тем, как выручить из беды другого человека. Сейчас он тоже выручал другого, но не мог справиться с охватившим его страхом.

Арслан чувствовал, что его трясет. Неудержимая мелкая дрожь, какое-то страшное нервное напряжение. Счастье еще, что дрожит все внутри, сверху донизу, но внутри. Казалось, вот-вот затрясутся колени, но с этим уже можно будет как-то справиться. Он до боли сжимал зубы, стискивал под столом руки — не помогало. Это было похоже на болезнь, которая не управляется сознанием, только ничего не болело. Просто тело отказывалось подчиняться ему. Он не мог бы сейчас уверенно встать и не решался даже заговорить, чтобы его не выдал дрожащий голос. Никогда в