Белый курган - Алексей Балдуевич Бадмаев

быть партизан — здесь калмыцкая степь, а не белорусские леса да болота. А обер-лейтенант ругается, что я ничего не понимаю. Говорит, за двадцать пять лет комиссары всех сделали большевиками, неважно, есть у человека красная книжка или нету. И стоит появиться такому Волжскому, как сразу же к нему примкнут люди и организуют партизанский отряд…

— Почему обер-лейтенант вообще взялся за это дело? — спросил Боваджин. — Ведь такими делами занимается обычно гестапо.

— А ты разбираешься! — с веселым удивлением воскликнул Марджи. — Где это ты поднатаскался?

— В плену. Год почти, можно было и поднатаскаться! — с усмешкой ответил Боваджин.

— Ты правильно сказал: обер-лейтенант взялся не за свое дело. — Старшему полицейскому доставляло большое удовольствие продемонстрировать свою большую осведомленность. — Поэтому и не получается у него. Но ему надо выслужиться. Он ведь еще молодой офицер — всего обер-лейтенант. А был — майор.

Боваджин немного оживился.

— Как же это так?

Но разоткровенничавшийся Марджи вдруг заметил внимательно слушавшего Хюрюмчю.

— Ты уже поел, сынок? — спросил он. — Ну и беги на улицу. Зачем тебе слушать наши взрослые разговоры?

Мальчик выскочил из-за стола.

— Смотри мне там! Не балуй! — на всякий случай постращала его Амархан.

Стукнула задвижка. Легко протопали за окном быстрые мальчишечьи ноги.

— Словно огонь под хвостом развели, — засмеялся старший полицейский. Его лицо лоснилось от жира и раскраснелось от выпитой водки. Он расстегнул верхнюю пуговицу серо-зеленого немецкого мундира, показав уголки грязного подворотничка, ослабил пояс. — Это мне денщик обер-лейтенанта рассказал, по пьяному делу. Тот был комендантом в каком-то белорусском городе, в звании майора. И как-то раз ночью партизаны сняли часовых, а комендатуру разгромили и сожгли. А сам комендант ночевал где-то в другом месте. Когда поднялась тревога, его не нашли ни свои, ни партизаны. Вот за то, что проспал партизан, с него и содрали майорские погоны, нацепили обер-лейтенантские и отправили на фронт. Поэтому он и выслуживается, из кожи лезет и вцепился зубами в этого секретаря. А то давно отправили бы его в Элисту, в гестапо. Или расстреляли прямо здесь.

Амархан налила гостю еще чаю, стараясь сделать это как можно тише и незаметнее. Иштенов взял пиалу пухлой потной рукой и громко прихлебнул.

— А мне за этого Волжского обер-лейтенант подарил Гнедка, — закончил он свой рассказ, усмехнувшись и покачав головой. — Добрый конь, от знаменитой кобылы…

Боваджин устало смотрел в окно. Амархан, все принимавшая близко к сердцу, вдруг вспомнила: на этой же знаменитой Гнедухе учитель когда-то догонял проклятого Марджи. И подумала: ведь отец Арслана еще ничего не знает об этой ужасной истории, а что же будет, когда он узнает?..

VIII

— Выходит, пришлось вам попробовать огонь на язык… — проговорил Дорджи Сарангович, ласково глядя на Арслана.

Они сидели у окна за спущенной занавеской, и сестра учителя, Бальджир, делавшая свою незаметную женскую домашнюю работу, не забывала посматривать на улицу. Она было не пустила в дом Арслана, сказала, что учителя нет, да он сам, узнав голос своего бывшего ученика, улыбаясь, высунулся в сени.

Арслан попал как раз к завтраку — хозяйке не пришлось готовить чай специально для него. А из дому он ушел, не поев, и поэтому здесь не ограничился обязательными по степному обычаю тремя глотками, а приналег на еду. Пока Бальджир хлопотала за столом, Арслан рассказывал об их попытке уйти за Волгу, но обошел стороной историю с тракторами. Когда же хозяйка вышла из-за стола, оставив их одних, юноша торопливо досказал про самое главное. Ему очень хотелось, чтобы уважаемые люди узнали о взрыве тракторов и похвалили их за это. И Дорджи Сарангович понял и похвалил ребят, хотя в душе он был против этой безрассудной затеи.

У него дрогнуло сердце, когда он представил себе эти самодельные бутылки с горючей смесью. Да это же дети, оставленные без присмотра и играющие с огнем. Голову нужно поотрывать у взрослых, оставляющих детей одних. Но какие геройские ребята!.. Он смотрел на сидящего перед ним крепкого, румяного от возбуждения паренька, слушал его рассказ об этой смелой операции, в которой тот был вожаком, в чем сам еще не отдавал себе отчета. И учитель невольно вспомнил малыша с шапочкой черных волос, оглашавшего степь своим богатырским воплем. Да, хорошего человека спас он тогда.

— Выходит, пришлось вам попробовать огонь на язык, — повторил учитель старинное калмыцкое выражение, похвалив ребят за мужество и стойкость. Он как бы выставил им оценку за успеваемость и поведение, имея в виду не только эпизод с поджогом тракторов, хотя Арслан решил, что речь идет именно об этом. Для Дорджи Саранговича важнее были другие события: комсомольское собрание в конюшне, когда они сумели самостоятельно принять смелое принципиальное решение, и арест Волжского, когда это решение было особенно трудно выполнить. В обоих случаях не все прошло гладко, но в основном ребята оказались на высоте. Они правильно решили уходить за Волгу, и не их вина, что это не получилось. Они проявили настоящее мужество в доме Гаряевых, когда немцы допытывались, кто такой Андрей Федорович. Учитывая их возраст, усталость и подавленность после отступления под бомбежкой, внезапное появление гитлеровцев и их жестокость, его ученики оказались на высоте. Трудно было даже предположить, что на них могут свалиться такие тягостные испытания. Тем значительнее становились их поступки, тем более что к этому школа их подготовить не могла. Оставалось только радоваться, что ребята смогли не дрогнуть в этот трудный час.

Для Дорджи Уланова это имело огромное значение, как итог его труда — учителя и воспитателя. Выставляя своим ученикам высший балл, он тем самым оценивал и свою работу. Но было и еще обстоятельство, заставлявшее его радоваться зрелости поступков этих десятиклассников.

Дорджи Саранговича призвали на третий день войны. В декабре, в бою под Старой Руссой, автоматная очередь перебила ему правую ногу ниже колена. Сначала он лежал в госпитале в Саратове, затем в Астрахани. В июле Дорджи признали временно негодным к несению строевой службы и комиссовали по ранению на полгода.

К этому времени немцы взяли Ростов и Ворошиловград. Был издан приказ № 227. Таких приказов Верховного Главнокомандующего Дорджи еще никогда не читал. Не только цифры наших потерь, названные с поражающей откровенностью, но и сам тон этого документа, в котором трезво оценивалась сложившаяся обстановка, свидетельствовали о смертельной опасности, нависшей над страной. А главное, был сделан четкий и суровый вывод: ни шагу назад! В госпитале говорили о строительстве мощных оборонительных сооружений по левому берегу Дона.

Дорджи, как военный человек, вряд ли рискнул бы ехать