Белый курган - Алексей Балдуевич Бадмаев

Боваджин нахмурился.

— О какой такой яме ты говоришь? О каких тракторах?

— Ну, яма, из которой берут песок. Там стояли какие-то трактора, почем я знаю, какие? И наши дети там оказались. Ясно тебе?

— Яснее ясного. — Боваджин бросил взгляд на наружную дверь. — Слушай меня, Шарка. Эти трактора вчера ночью кто-то взорвал. Немцы слышали взрыв, но по ночам они в степь не ездят. Поехали сегодня утром искать, что и где взорвано. Вернулись — говорят, что партизаны подорвали в карьере три трактора. А партизан вешают. Запомни, Шарка: мой сын и твоя дочь ни в каком карьере возле тракторов не были и не могли быть. Хорошо запомни, если хочешь, чтобы Болхе разделили волосы, когда выйдет замуж, и чтобы у тебя были внуки…

— Идемте пить чай, — позвала из комнаты Амархан.

Она не присутствовала при разговоре. Когда Арслан выскочил во двор, она вошла в комнату, сказав, что надо собирать на стол. И пока Боваджин разговаривал с Шаркой, она позвякивала посудой, одергивала Хюрюмчю, чтобы не крутился под ногами.

Шарка с недоверием глядела на полицейского. По словам Хамжала, они как раз и провели ночь возле этих тракторов в карьере. Она, Шарка, явилась сюда, чтобы уличить парня, что это именно он увел ее дочь, и теперь совет Боваджина держать язык за зубами показался ей весьма подозрительным. Партизаны, немцы — ей все равно! Какое ей дело до них! И какая разница, кто сжег эти чертовы трактора! Похоже, что этот полицейский решил просто попугать ее и даже не думает приглашать пить чай.

— Спасибо, сестра, — отозвалась Шарка. — Я дома попила.

— И вот еще что я тебе скажу, — продолжал Боваджин. — Если узнаю, что ты бьешь свою дочь, — арестую тебя.

Такого продолжения разговора Шарка ожидала меньше всего. От ярости у нее перехватило дыхание, но она честно сделала еще одну попытку договориться.

— Ты сказал это, потому что желаешь мне добра? — спросила она не без ехидства.

— Нет, — сухо ответил он. — Я говорю это, как давний друг твоего мужа и отца твоей дочери. И кроме того, я отвечаю за порядок в хотоне. Бить детей не позволю никому. Если я узнаю что-либо подобное — пеняй на себя, коли окажешься под арестом в конюшне.

Этого Шарка уже не могла выдержать и дала волю гневу.

— Ах, значит, ты меня пугаешь? — завопила она так, что Амархан в комнате уронила со страха чашку. — Взял немецкое ружье и воюешь с детьми да бабами? Больно много о себе стал понимать!.. Думаешь, вечно будешь с немцами обниматься? Подожди, вот вернется Красная Армия! У меня нет мужа, но у меня брат воюет! Подожди! Он тебе покажет! И тебе, и твоим поганым немцам, чтоб вам всем провалиться!..

Шарка самозабвенно выкрикивала свои проклятия, видя перед собой только Боваджина да перепуганную насмерть Амархан, которая пряталась в глубине комнаты. На наружную дверь она не оглядывалась и поэтому не обратила внимания на то, как вдруг изменилось выражение лица Боваджина, когда веселый голос произнес у нее за спиной:

— Кому здесь надо выбить зубы и отрезать язык?..

В дверях, расставив ноги и похлопывая плетью — маля по хромовому блестящему голенищу, стоял полный калмык в немецком мундире. Он стоял к свету спиной, и лицо его было в тени, но Боваджину и Шарке не нужно было всматриваться в него.

— Ты, что ли, проклинала тут немцев?.. — Марджи Иштенов ткнул в Шарку плеткой. — Или ты хочешь, чтобы тебя напоили собственной кровью?

Он говорил, как будто бы никому не угрожая, игриво размахивая Алетыо, и оттого его слова казались особенно страшными. Шарка попятилась к выходу. Старший полицейский слегка посторонился, вынуждая толстуху протискиваться мимо, опасаясь задеть его внушающий страх мундир. Но и перепуганная Шарка оставалась верной себе. С трудом пробираясь наружу, она буркнула, имея в виду угрозы Марджи Иштенова:

— Без рук останешься. — И тут же, впрочем, поторопилась добавить: — Слава бурханам, я знаю своего верблюда. Ты на все способен.

— Укороти язык, балаболка! — Марджи тоже за словом в карман не лазил, хотя соревноваться в острословии с Шаркой и не собирался. — Что она тут наговорила о немецких властях? — строго спросил он у хозяев.

Амархан была уже в сенях.

— Да не стреляйте вы из пушки по воробьям, — примиряюще проговорила она. — Или вы не знаете язычок Шарки? Из ее рта слова выскакивают сами, не спросись разрешения у головы. Это ведь как конь без узды… Заходите лучше попить с нами чаю. Сделайте милость, просим вас, заходите!..

— Брось, Марджи, оставь ее, — сказал Боваджин. — Не связывайся. Вдова, дети маленькие, одна дочь помощница, да и та хотела сбежать из дома. Вот у нее и лопнуло терпение. Она сейчас и танк растопчет сгоряча и сама не заметит… Пошли пить чай.

Марджи погрозил плетью находившейся уже на улице Шарке и с достоинством победителя прошел в дом. Переступив через порог, он вынул из кармана бутылку русской водки.

— Пустой чай пить скучно, — сказал он своим обычным веселым голосом. — Вдобавок сегодня праздник и у тебя, и у меня. Ты встретился с сыном, а я получил награду от начальства.

И он поднял руку, показывая свисавшую с запястья плеть, которую Боваджин, еще не оправившийся после обморока и занятый своими переживаниями, не замечал. Сейчас он с удивлением сказал:

— Так ты верхом? А где взял лошадь? — подвинулся к окну и посмотрел на двор. — Добрый гнедой. Как он к тебе попал?

Амархан и Хюрюмчя прильнули к другому окошку.

Привязанный чумбуром к пустой арбе, во дворе стоял гнедой бегунец со светлой гривой. Это был знаменитый Гнедко, гордость и слава колхоза имени Куйбышева, бравший на скачках в Элисте не один приз.

Марджи Иштенов сидел развалясь и громко посмеивался.

— Как он попал к немцам, я не знаю, — отвечал он довольным тоном. — Видать, танки не обскачешь. Ну а я получил его от господина обер-лейтенанта в награду.

— За что? — Боваджин, сгорбившись, присел к столу. Видно было, что ему трудно пересилить себя. Амархан, хлопотавшая возле печки, с беспокойством поглядывала на него.

Марджи Иштенов вытащил пробку из водочной бутылки.

— Расскажу, расскажу. Вот выпьем, и расскажу. — Он налил два стакана. Над третьим задержал бутылку. — Амархан, а ты будешь?..

Хозяйка испуганно замахала руками:

— Нет, нет!

— Зря! Надо бы выпить ради такого праздника. — Но неволить не стал, воткнул до половины неповрежденную пробку, чтобы водка не выдыхалась. — А где же ваш богатырь? — Он огляделся вокруг себя, не